Слово редакции

Для «Экоурбаниста» образовательные поездки – это не экскурсии по благоустройству и не выездные презентации реализованных проектов. Это полевой формат обучения, в котором город становится учебной средой, а объект – примером для профессионального разбора.

В Тюмени участники за два дня прошли маршрут по объектам городской среды и водно-зелёной инфраструктуры, обсудили работу дождевых садов, биодренажных каналов, дворов, набережных и общественных пространств уже в эксплуатации. По итогам поездки Клуб выпускников школы пополнился ещё на 13 человек.

В прошлом году школа уже проводила выездной семинар в Перми, где участники разбирали дождевые сады и водно-зелёную инфраструктуру как работающие элементы городской среды. Тюмень стала следующим городом в этой линии: здесь фокус сместился к системным решениям в жилых кварталах, общественных пространствах, набережных и объектах, которые уже существуют не только на чертежах и рендерах, но и в реальной эксплуатации.

Мы решили сохранить формат разговора от первого лица. В ответах Софии важны не только факты о поездке, но и позиция: как школа понимает качество образования, зачем ей полевая практика, почему онлайн-курсы и выездные семинары не конкурируют, а дополняют друг друга, и что значит быть экоурбанистом сегодня.

Этот материал продолжает для «Экоурбаниста» важный разговор о водно-зелёной инфраструктуре, климатической адаптации и природоориентированном подходе к городу. Через опыт Тюмени он показывает, почему ВЗИ – это не только тема для лекций, презентаций и проектных схем, но и практика, которую важно видеть на реальных объектах.

Редакция благодарит участников выездного семинара за фотографии, предоставленные для публикации.

«Лето – это полевой сезон»: зачем ВЗИ изучать на объектах

Для специалистов, которые работают с территорией, природой и городской средой, лето всегда было временем наблюдений, выездов и полевой работы. София Дёмина объясняет: именно поэтому выездной формат для школы «Экоурбанист» оказался естественным продолжением онлайн-обучения.

«Для проектировщиков, ландшафтных архитекторов, экологов, почвоведов и всех, кто работает с территорией, лето всегда было полевым сезоном. С наступлением тепла специалисты выходят на объекты: осматривают посадки, оценивают реализованные решения, отбирают пробы, наблюдают, как система работает не в проекте, а в реальной среде. Поэтому выездной формат для нас не исключение, а естественная часть профессионального обучения.

Основные программы школы проходят онлайн – это позволяет подключать к теме специалистов из разных городов и регионов. Но онлайн-формат даёт прежде всего методологическую и проектную рамку. А на объекте участник видит, как эта рамка проявляется в реальной среде: что работает, что требует доработки, какие решения выдерживают эксплуатацию, а какие остаются убедительными только на схеме».

В этой логике онлайн-курс и выездной семинар не заменяют друг друга. Онлайн даёт основу: терминологию, методологию, принципы проектирования, понимание элементов ВЗИ. Выездной формат показывает, как эти знания проявляются на территории: в рельефе, воде, растениях, покрытиях, маршрутах людей, эксплуатации и климате.

«Выездные программы работают на двух уровнях. Для одних участников это первый профессиональный вход в тему: возможность увидеть, что такое ВЗИ не как термин, а как устроенную городскую систему. Для других – следующий этап после онлайн-курса, когда теория, расчёты и проектные принципы проверяются на конкретных объектах».

На объекте меняется сам тип внимания. Фотографии, схемы и презентации важны, но они не всегда показывают, как пространство работает после реализации. На месте появляются вопросы к деталям: как вода проходит через территорию, где работают проницаемые покрытия, как решения связаны с растительностью, движением людей, ветром, солнцем и повседневным использованием пространства.

«Я бы не противопоставляла презентацию и объект слишком жёстко: часть решений действительно можно предварительно оценить по схемам, фотографиям, видео, материалам «до» и «после». Но работа с пространством на месте даёт другой уровень понимания. Ты чувствуешь ветер, влажность, движение воды, масштаб территории, работу фонтана, маршруты людей – и начинаешь понимать, почему решение устроено именно так, а не иначе.

На объекте появляются вопросы, которые редко возникают при просмотре презентации: как решение встроено в территорию, как оно связано с рельефом и потоками воды, как его обслуживают, где проектная идея совпала с реальностью, а где потребовала корректировки. Именно это и делает выезд не экскурсией, а профессиональным разбором».

Перед поездкой команда «Экоурбаниста» даже ждала дождь: для семинара по ВЗИ это могло бы стать частью практического занятия. Участники подготовили дождевики и зонтики, но прогноз не сбылся.

«Как гласит примета, если хочешь, чтобы дождь не пошёл, возьми с собой зонтик. У нас произошло то же самое. В первый день, когда прогноз обещал дождь, светило солнце, было жарко. Работу дождевых садов в условиях ливня мы в этот раз не увидели. Но для образовательного маршрута сухая погода оказалась даже удобнее: у группы было время спокойно пройти объекты, рассмотреть детали, обсудить устройство решений и эксплуатационные нюансы без необходимости прятаться от дождя».

Отсутствие дождя не отменило главной темы семинара. Объекты ВЗИ рассматривались не как эффектная «зелёная» картинка, а как система, которая должна работать и в обычный день, и во время ливня.

Почему Тюмень: ВЗИ как система, а не отдельный объект

Тюмень была выбрана не случайно. Для выездного семинара был важен не просто город с заметным благоустройством, а территория, где можно говорить о водно-зелёной инфраструктуре как о системе.

«Во-первых, маршрут вёл эксперт, который долго работал с тюменскими объектами и знает их не по презентациям, а изнутри: от проектной логики и принятых решений до реализации и эксплуатации.

Во-вторых, в Тюмени можно увидеть не отдельные элементы ВЗИ, а связку решений в жилых кварталах и общественных пространствах. Здесь важны не только сами дождевые сады, а то, как они включены в более широкую систему работы с водой, рельефом, озеленением, маршрутами и эксплуатацией. Именно поэтому Тюмень стала для нас показательной площадкой».

Для школы был важен и климатический контекст. Тюмень – сибирский город с холодными зимами, поэтому объекты здесь интересны не только как проектные решения, но и как элементы городской среды, которые уже прошли часть эксплуатационного цикла.

«Для нас было важно, что это не новые объекты «сразу после открытия», а решения, которые уже существуют в городской среде и проходят проверку эксплуатацией. В сибирском климате это особенно ценно: здесь можно обсуждать не только проектный замысел, но и устойчивость решений во времени».

До Тюмени в линейке выездных семинаров «Экоурбаниста» была Пермь. Там участники знакомились с дождевыми садами, принципами устойчивого водоотведения и проектировали собственные решения. Тюмень стала следующим шагом – не повторением пермского опыта, а другим типом разговора: о системности, жилых кварталах, девелоперских проектах, климате и эксплуатации.

«Пермь дала один тип полевого разговора – о дождевых садах, устойчивом водоотведении и первых проектных решениях участников. Тюмень стала другим шагом: здесь мы смотрели уже на системность ВЗИ в жилой и общественной среде, на климатический контекст и эксплуатацию реализованных объектов. Думаю, в следующем году у нас будут ещё новые города, возможно, не один. Мы будем развивать эту сеть».

Когда среда появляется раньше дома: ВЗИ в логике девелопмента

Одна из главных мыслей поездки появилась уже в первый день: при поэтапной застройке первым может появляться не жилой дом, а рекреационное пространство.

«Эта мысль стала для меня одной из главных в поездке. На первый взгляд тезис очень простой: при поэтапной застройке первым может появляться не дом, а рекреационное пространство. Но в реальной практике девелопмента такой порядок всё ещё встречается редко.

На этапе проектирования часто говорят о будущих рекреационных зонах: о комфорте, прогулочных маршрутах, зелени, местах отдыха и качестве среды. А по факту в первую очередь строят дома, продают их, потом вторую очередь, третью. Строительство может занимать пять, шесть лет и больше. И до рекреационной зоны дело не доходит.

Представим семью с маленькими детьми, которая выбирает квартиру, потому что в проекте обещан парк. Проходит пять лет, парк всё ещё не появился, дети выросли, а та среда, ради которой семья принимала решение о покупке, так и не стала частью их повседневной жизни».

Для Софии в этой мысли важно не только благоустройство как красивый элемент проекта. Важно то, что среда начинает работать сразу: человек приезжает не к обещанию, а к уже существующему пространству.

«Если рекреационная зона появляется раньше или одновременно с жильём, территория сразу начинает работать для человека. Покупатель видит не обещание на рендере, а готовую среду: маршруты, зелень, места отдыха, ощущение комфорта и повседневной жизни.

Для девелопера это тоже прагматичная логика. Рекреационное пространство становится не расходом «после продаж», а частью ценности проекта: оно повышает доверие к территории, делает качество среды видимым уже на раннем этапе и помогает покупателю принимать решение не только по планировке, но и по образу жизни».

В этом смысле природная среда становится частью ценности недвижимости: человек покупает не только квадратные метры, но и доступ к зелени, воде, прогулочным маршрутам, прохладе и повседневному качеству жизни. Об этом «Экоурбанист» уже писал в материале «Дом у воды стоит дороже. Но что на самом деле покупает человек?».

Эту мысль София сформулировала в своём личном канале, где продолжает делиться профессиональными наблюдениями о городе, образовании, природе и городской среде.

Разговор о рекреационных пространствах естественно выводит к более широкой теме: качественная городская среда не может оставаться «дополнительной опцией» после строительства, инженерии и продаж. Для экоурбанистики она становится частью проектной логики.

«Иногда кажется, что разговор о качестве среды можно отложить: есть более срочные задачи, более жёсткие ограничения, более очевидные проблемы. Но, по моим ощущениям, мы уже подошли к точке, когда игнорировать окружающую среду в городском проектировании просто невозможно.

Это уже не только вопрос эстетики. Качество среды связано с физическим и психологическим комфортом человека, с климатической адаптацией, с тем, как город переживает жару, ветер, ливни и другие нагрузки. Поэтому зелёные и водные решения нельзя рассматривать как декоративное дополнение к проекту».

В этом смысле даже простые примеры становятся показательными: двор, где постоянно усиливается ветер, или детская площадка, которая весь день находится на солнце, – это не мелкие недочёты благоустройства. Это проектные ошибки, которые каждый день влияют на телесный комфорт, безопасность и сценарии использования пространства.

«Само по себе наличие зелени ещё не делает территорию устойчивой и комфортной. Если зелёная зона не охлаждает пространство в жаркие дни, не работает как буфер, попадает в зону сильных ветров или создаёт новые риски, то количество растений перестаёт быть показателем качества среды. Сейчас любой шаг нужно делать с умом. Даже рекламные лозунги нужно подкреплять реальными результатами и понятной проектной логикой».

Водно-зелёная инфраструктура в этом смысле особенно показательна: это не только эстетика, а инженерная система, связанная с водой, ливневой нагрузкой, эксплуатацией и экономикой проекта.

«Водно-зелёная инфраструктура может снижать нагрузку на ливневую канализацию и тем самым влиять на экономику проекта. Когда часть поверхностного стока удерживается, распределяется или очищается на территории, меняются требования к инженерной системе, в том числе к параметрам ливневой сети. Для девелопера и городского заказчика это уже не вопрос «зелёного имиджа», а вопрос проектных решений и бюджета».

Преподаватель-практик как принцип школы «Экоурбанист»

Маршрут по Тюмени вёл Кирилл Смирнов – эксперт, который участвовал в разработке и реализации тюменских объектов. Но для Софии важно не только то, что именно он знает эти решения изнутри. Кирилл здесь – пример более общего принципа школы: преподавать должны практики.

«Кирилл был экспертом и человеком, который создавал и разрабатывал маршрут. Он принимал непосредственное участие в реализации этих проектов.

Кирилл – один из тех экспертов, чья преподавательская позиция выросла из практики. Он ежедневно работает с такими объектами, понимает их ограничения и может отвечать не только на базовые вопросы, но и на те, которые появляются уже на уровне проектирования, согласований, реализации и эксплуатации».

Для «Экоурбаниста» это принципиальная образовательная позиция. В темах ВЗИ, водного менеджмента, зелёных крыш и климатической адаптации важна не только теория, но и опыт реальных проектов: расчётов, согласований, реализации, эксплуатации, профессиональных ограничений и ошибок.

«Теоретическую базу сегодня можно получить из разных источников. Но профессиональный опыт, который прошёл через реальные объекты, ограничения, ошибки и эксплуатацию, заменить гораздо сложнее. Поэтому Кирилл был прекрасным экспертом. Отдельное ему спасибо за организацию маршрута».

С этой же логикой связана и личная поездка Софии в Тюмень. Она могла бы остаться в позиции организатора «над процессом»: собрать программу, пригласить эксперта, проконтролировать коммуникацию и итоги. Но для неё важно быть внутри образовательного формата – как руководителю школы и учёному.

«Для меня как для руководителя важно быть не только организатором, но и участником образовательного процесса. Так я вижу программу изнутри: как группа проходит маршрут, какие вопросы возникают на объектах, где формат действительно работает, а где его нужно усиливать».

Для Софии как кандидата биологических наук полевая программа – это ещё и способ смотреть на город через природные процессы: движение воды, состояние растений, работу почвы, устойчивость экосистем и влияние климатических условий на повседневную среду.

Местные участники и город изнутри

В группе были не только участники из других городов, но и тюменские специалисты. Казалось бы, для них программа могла оказаться менее новой: они живут и работают в этом городе, знают его объекты и профессиональный контекст. Но, по словам Софии, произошло обратное.

«У нас из 13 участников было три местных жителя, и двое из них непосредственно участвуют в проектировании городских зелёных зон.

У меня не было ощущения, что для местных участников программа окажется повторением уже известного. Даже специалист, который работает в городе, не всегда видит весь путь конкретного объекта – от проектных решений до реализации и эксплуатации. Поэтому возможность пройти знакомые пространства в профессиональном маршруте, задать вопросы и услышать внутреннюю логику решений остаётся ценной. Объекты для многих были известны, но посмотреть на них изнутри именно так было невозможно».

После основного образовательного блока местные участники стали для группы проводниками по городу. Они рассказывали о своём опыте работы в Тюмени, о профессиональном контексте, о том, почему принимались те или иные решения, что работает, а что остаётся сложным.

«Такие включения местных участников для меня всегда одна из самых ценных частей выездных программ. Огромное спасибо нашим студентам из Тюмени, которые после маршрута по объектам ещё рассказали о своём опыте работы в городе, об особенностях города, о том, почему принимались те или иные решения, какие из них работают, а какие остаются сложными.

Это действительно один из важнейших ключей».

Такой обмен работает в обе стороны. Приезжие участники получают знание города, которое не складывается из презентации или туристического маршрута: профессиональный контекст, локальные ограничения, историю решений и взгляд людей, которые работают с этой средой каждый день. А местные специалисты получают возможность увидеть знакомые пространства в другой профессиональной рамке – через ВЗИ, климатическую адаптацию, эксплуатацию и взгляд коллег из других регионов.

Ольга Вавер, ландшафтный архитектор, совладелец ландшафтной группы «Ветви», которая живёт и работает в Тюмени, обратила внимание на то, что после курса по проектированию ВЗИ особенно ценно было увидеть уже реализованные объекты и проследить, как у одного застройщика развивалась система стандартов благоустройства с применением водно-зелёной инфраструктуры. По её словам, программа была выстроена логично – от более простых решений к системным, а часть объектов уже можно было оценивать не как пространства «сразу после открытия», а как решения, которые несколько лет выполняют свои функции в городской среде.

Профессиональный взгляд на растения позволил заметить и спорные места: из-за отсутствия выраженного индивидуального растительного дизайна отдельные жилые комплексы могли сливаться в восприятии даже для жителей Тюмени, а в ассортименте растений для биоинженерных сооружений были видны отдельные ошибки. Именно такие наблюдения делают полевой формат особенно ценным: они показывают, что будущее подобных проектов – за коллаборациями, где в одной команде работают специалисты с разными компетенциями, объединённые общей темой.

Сообщество настоящих экоурбанистов: почему офлайн важен после онлайн-курса

После поездки Клуб выпускников школы «Экоурбанист» пополнился ещё на 13 человек. Для Софии это не формальная цифра. Выездные программы помогают собирать профессиональное сообщество людей, которые могут работать в разных сферах, но разделяют общий подход к городу, природе, климату и качеству среды.

«Неформальное общение собирает людей, которые работают в разных городах и климатических условиях, но смотрят на городскую среду через близкие профессиональные ценности. В таких поездках обмен опытом возникает не отдельно от обучения, а прямо внутри маршрута, обсуждения объектов и совместного проживания программы.

У нас были участники, которые раньше учились на одном потоке онлайн-курса. Они приехали в Тюмень уже как выпускники – посмотреть на практическую реализацию. Я была уверена, что они знакомы друг с другом, потому что учились на одном потоке. Оказалось, что лично они знакомы не были. И уже в процессе поездки у них завязался хороший контакт».

Онлайн-образование даёт доступность, широту географии и возможность донести знания до людей, которые не смогли бы приехать очно. Но плотные человеческие и профессиональные связи чаще формируются в совместном опыте: на маршруте, в обсуждениях, в вопросах к объектам, в неформальных разговорах после программы.

«Онлайн-образование даёт доступность и масштаб, но не всегда создаёт плотные профессиональные связи. Офлайн-формат возвращает то, что трудно передать через экран: совместный опыт, личный разговор, доверие и возможность увидеть, как коллега мыслит на объекте.

Совместный опыт складывается из маршрута, обсуждений, неожиданных городских ситуаций, прогулки по набережной, разговора после программы. Именно такие детали создают доверие и профессиональную близость, которые потом могут перерасти в новые проекты, консультации или коллаборации».

В этом смысле школа формирует не только выпускников отдельных курсов, а сообщество настоящих экоурбанистов – специалистов, которые в своей работе не игнорируют природу, а рассматривают её как часть городской системы.

Что подтвердила Тюмень

Главное ощущение, с которым София вернулась из Тюмени, – подтверждение правильности выбранного направления.

«После Тюмени у меня ещё сильнее закрепилось ощущение, что школа движется в правильном направлении: мы говорим о темах, которые действительно нужны профессиональному сообществу, и даём не абстрактное вдохновение, а прикладные инструменты.

Водно-зелёная инфраструктура уже не выглядит узкой темой для отдельных специалистов. Это практический язык, через который можно говорить о ливневой нагрузке, перегреве, качестве дворов, устойчивости общественных пространств и ответственности за городскую среду».

Для школы важен не только сам факт обучения, но и профессиональная грамотность, которую участники уносят с собой. Не каждый выпускник программы станет проектировщиком ВЗИ или будет самостоятельно реализовывать объекты. Но многие начинают понимать язык темы: какие вопросы задавать, к кому обращаться, как разговаривать с подрядчиками, на что смотреть в проекте и эксплуатации.

«Для нас важный результат – когда выпускник после программы не просто узнаёт новый термин, а начинает иначе разговаривать с подрядчиками, проектировщиками и заказчиками: понимает, какие вопросы задавать, какие решения проверять и где в проекте могут возникнуть риски».

Тюменский семинар стал уже вторым городом в выездной образовательной линии школы после Перми. И, по словам Софии, точно не последним.

«Тюмень – это уже второй город в нашей образовательной программе, и я уверена, что далеко не последний. Мы будем развивать эту линию: возвращаться к уже показавшим себя городам и искать новые площадки, где можно разбирать природоориентированные решения не в теории, а в реальной городской среде.

Увидеть, как реально работают реализованные объекты, очень важно. Тема водно-зелёной инфраструктуры, дождевых садов вызывает много споров: кто-то говорит про эстетическую составляющую, кто-то сомневается в технических возможностях. А когда ты видишь это на объектах, ты действительно можешь оценить: красиво это или некрасиво, функционирует или не функционирует, что делать, как и почему».

Для «Экоурбаниста» такие поездки могут стать прототипом нового образовательного формата. Есть темы, которые невозможно полноценно изучать только онлайн: водно-зелёная инфраструктура, водный менеджмент, зелёные крыши, другие природоподобные решения и эксплуатация городской среды.

Не потому, что онлайн недостаточен сам по себе. А потому, что город, вода, растения, ветер, дождь, инженерные решения, маршруты людей и повседневное использование пространства требуют наблюдения на месте.

«Водно-зелёная инфраструктура при проектировании – это инженерные решения. Но соединять их с эстетикой тоже очень важно. Опыт того, как это соединяется и как это работает, во многом можно увидеть именно на полевых выездах».

Поэтому Тюмень важна не только как состоявшаяся поездка, а как подтверждение образовательной логики школы: знание начинается в онлайн-курсе, проверяется на объекте, обсуждается с практиками и продолжается в профессиональном сообществе.

Для тех, кто только подходит к теме ВЗИ, такой маршрут может стать первым понятным входом в профессиональную область. А для более системного погружения школа «Экоурбанист» уже открыла новый набор на курс «Водно-зелёная инфраструктура города». Для выпускников такие поездки становятся возможностью продолжить разговор уже не в учебном кабинете и не на экране, а на объектах, в поездках и в Клубе выпускников.

Отзывы участников

После семинара мы попросили участников поделиться тем, что оказалось для них самым ценным в поездке: какие объекты, решения, профессиональные вопросы или наблюдения особенно запомнились. Эти отзывы продолжают разговор о Тюмени уже не со стороны школы, а со стороны тех, кто прошёл маршрут вместе с группой.

Мы рады, что тюменский семинар нашёл отклик у участников. Особенно ценно, что для некоторых он стал поводом задуматься о других программах школы «Экоурбанист». Для нас это не новая, но очень важная логика: в Тюмени уже были выпускники наших курсов, которые приехали продолжить обучение в поле и увидеть, как знания работают на реальных объектах.

Блиц с ИИ: частые вопросы о ВЗИ и выездных семинарах

Краткие вопросы и ответы подготовлены с использованием генеративной модели искусственного интеллекта на основе материалов статьи. Перед публикацией текст прошёл редакционную проверку, фактчекинг и содержательную доработку. Ответственность за точность формулировок и достоверность представленной информации несёт редакция журнала.

Что такое водно-зелёная инфраструктура?

Водно-зелёная инфраструктура – это система городских решений, которые работают с водой, растительностью и климатом как с частью городской среды. К ней относятся дождевые сады, биодренажные каналы, водопроницаемые покрытия, зелёные крыши и другие природоподобные решения. Их задача – не просто украшать пространство, а помогать городу работать с дождевой водой, снижать перегрев, уменьшать нагрузку на ливневую канализацию и повышать качество повседневной среды.

Зачем ВЗИ изучать на реальных объектах?

На объекте видно то, что сложно понять по презентации: как движется вода, как чувствует себя растительность, где возникают эксплуатационные вопросы, как люди проходят через пространство и какие решения действительно работают после реализации. Полевой формат помогает сопоставить проектную идею с реальной городской жизнью. Поэтому выездной семинар дополняет онлайн-курс, а не заменяет его.

Чем выездной семинар отличается от онлайн-курса?

Онлайн-курс даёт базу: терминологию, методологию, принципы проектирования и понимание элементов ВЗИ. Выездной семинар показывает, как эти знания проявляются в городе – на объектах, в климате, в эксплуатации и в общении с практиками. Это следующий, более прикладной уровень погружения.

Кому полезны такие поездки?

Выездные семинары полезны архитекторам, проектировщикам, ландшафтным специалистам, девелоперам, городским управленцам, экологам и всем, кто работает с качеством городской среды. Но они важны и для тех, кто только входит в тему: на реальных объектах проще понять, что такое ВЗИ и почему это не просто «зелёное благоустройство».

Почему для школы важны не только курсы, но и сообщество?

Профессиональное знание формируется не только через лекции, но и через совместный опыт, обсуждения, вопросы на объектах и обмен практиками между городами. Поэтому школа «Экоурбанист» развивает не только образовательные программы, но и Клуб выпускников. В таких форматах формируется сообщество специалистов, которые видят город не только как застройку и инфраструктуру, но и как систему связей между природой, водой, климатом и повседневной жизнью человека.

The post От онлайн-курса к полевой практике: София Дёмина – о выездном семинаре в Тюмени, ВЗИ и сообществе экоурбанистов first appeared on ЭКОУРБАНИСТ.

Слово редакции

В «Экоурбанисте» мы часто говорим о качестве городской среды через инженерные, климатические, экологические и нормативные параметры. Обычно такая проверка строится вокруг предельных сценариев: как территория выдержит сильный ливень, волну жары, подтопление, засуху, пиковую нагрузку или резкую смену погодных условий.

Но у устойчивости есть и более тихое измерение – повседневное. Среда существует не только в момент экстремального события и не только в день открытия. Она работает каждый день: в смене сезонов, маршрутов, привычек, микроклимата, состояния почвы, растительности, воды, тени, укрытий и способов использования. В этом смысле для города важна не только способность выдерживать кризис, но и способность поддерживать нормальную жизнь в обычных режимах – почти как круглогодичная фенология городской среды.

Этот материал предлагает посмотреть на повседневность с другой стороны – не природоведческой, а социальной и архитектурной. Ранее в «Экоурбанисте» мы уже говорили о том, что территория существует не только в проектных границах, но и в памяти, маршрутах, названиях и устойчивых сценариях восприятия. Здесь этот разговор продолжается через повседневный опыт: как человек осваивает пространство? В какой момент территория перестаёт быть просто фоном или транзитной зоной и становится местом, наполненным опытом, памятью, привычками и личными сценариями?

Для «Экоурбаниста» здесь важна именно смена оптики. Городскую среду можно анализировать через экосистемные процессы, климатическую устойчивость и инженерные решения, а можно – через то, как люди воспринимают, присваивают и обживают пространство. Эти подходы не противоречат друг другу: вместе они позволяют точнее понять, почему одни территории остаются формально благоустроенными, но пустыми, а другие становятся частью повседневной жизни.

Качество городской среды определяется не только проектным замыслом, инженерными решениями или визуальной выразительностью. Хорошее общественное пространство становится частью повседневной жизни: входит в маршруты жителей, допускает разные сценарии использования, меняется вместе с сезоном и позволяет людям присваивать его через привычки, встречи, воспоминания и неофициальные названия. Поэтому оценивать благоустройство важно не только в день открытия, но и после начала реального использования.

Авторы материала, архитекторы бюро «Сейчас» Анна Астахова и Ксения Якименко, рассуждают о том, как ежедневный опыт человека может становиться основанием для проектирования – и почему качество среды проверяется не только проектной документацией или первым впечатлением, но и обычным днём, повторяющимся маршрутом, возможностью задержаться, укрыться, встретиться, присвоить место через собственную жизнь.

От авторов

Почему одни пространства становятся частью нашей жизни, а другие остаются просто благоустроенными территориями? Этот вопрос лежит в основе гуманистической географии и во многом определяет современное понимание качества городской среды.

Согласно теории И-Фу Туана, пространство связано с движением, возможностью выбора и открытостью к новому. Оно ещё не прожито эмоционально. В нём нет устойчивой связи между человеком и средой. Это пустое поле, лес, дорога, территория между двумя точками.

Место возникает позже – через телесный опыт и повторение. Через привычные маршруты, короткую остановку по дороге домой, вечерний свет, запах нагретого дерева после дождя, любимую скамейку. Пространство становится местом не в момент проектирования, а в момент жизни внутри него.

Но И-Фу Туан не противопоставляет пространство и место как «плохое» и «хорошее». Они сосуществуют: человеку нужно и пространство для свободы, и место, где ему безопасно.

Тем не менее, проектируя среду, архитектор фактически надеется создать из пространств места, которые будут обжиты и станут значимыми для людей. Но как спроектировать такое место?

Парадокс заключается в том, что само возникновение места невозможно полностью задать проектом. О том, что пространство действительно стало местом, часто свидетельствуют косвенные признаки: оно входит в повседневные маршруты, обрастает воспоминаниями, получает неофициальные названия и начинает существовать в повседневном языке жителей: «встретимся у того дуба». В этот момент территория перестаёт быть просто объектом благоустройства и становится частью коллективного опыта.

Почему архитектура первого впечатления плохо работает

В современной архитектуре качество среды часто измеряется силой первого впечатления. Здания и пространства всё чаще должны удивлять, становиться визуальным событием, хорошо выглядеть на фотографиях и работать как городской аттракцион.

Но человек сталкивается с архитектурой не один раз. Он живёт внутри неё ежедневно. И именно ежедневный опыт в итоге определяет, станет ли пространство частью жизни или останется просто эффектной декорацией.

Хорошо спроектированное место редко раскрывается сразу. Оно начинает работать постепенно: когда человек замечает, что здесь хочется задержаться на несколько минут дольше, замедлить шаг, встретить вечерний свет, укрыться от дождя или просто молча посидеть.

Об этом говорит японский архитектор Кумико Инуи в своём исследовании Little Spaces and Several Trials. Вместе со студентами она изучала микрожесты повседневной жизни: как человек касается перил, где останавливается, куда падает взгляд, в каких пространствах появляется ощущение укрытия и близости.

В её исследованиях особенно важны промежуточные состояния среды: полутень, узкий проход, навес, лестница, маленький внутренний двор, переход между улицей и домом. Именно такие пространства человек чаще всего присваивает эмоционально.

Это легко почувствовать в парке Веретьево, который спроектировал Александр Бродский. Там можно случайно обнаружить лавочку под мостом, где слушая шаги проходящих над головой людей, внезапно ощущаешь себя семилетним ребёнком. Или можно осторожно пройти по мостику из двух досок и почувствовать, что твой размер всё же чуточку больше.

Такие пространства редко производят мгновенное впечатление. Но именно к ним человек потом возвращается.

Настоящая связь с местом возникает не в момент восхищения, а в повторении. Не тогда, когда пространство фотографируют, а тогда, когда в нём проживают обычный день.

Что делает общественное пространство живым

Практика японского бюро Atelier Bow-Wow строится вокруг похожего наблюдения: люди ценят среду не за идеальность формы, а за возможность в ней жить гибко и разнообразно.

В исследовании 2001 года Made in Tokyo архитекторы Ёсихару Цукамото и Момоё Кайдзима изучали не выдающиеся здания, а странные городские гибриды: спортзалы на крышах, дома над автомагистралями, прачечные внутри жилых домов, маленькие здания, где одновременно существуют магазин, квартира и склад.

Эти пространства выглядели хаотично и иногда даже нелепо, но при этом оказывались удивительно живыми.

Главный вывод Bow-Wow состоял в том, что качество городской среды определяется не чистотой архитектурной формы, а богатством сценариев использования. Людям важны не идеальные объекты сами по себе, а пространства, где можно задержаться, адаптировать среду под себя, совмещать разные типы жизни.

О том же ещё в 1960-х писала Джейн Джекобс: жизнеспособность города рождается не из больших жестов, а из множества ежедневных взаимодействий.

Живое место почти всегда немного неоднозначно. В нём есть возможность выбора, случайности и личного сценария. Человек чувствует, что пространство не только показывает себя, но и позволяет что-то сделать со своей жизнью.

Почему люди используют пространство не так, как задумал архитектор

Даже самый продуманный проект человек всё равно начинает использовать по-своему.

Мишель де Серто в книге «Изобретение повседневности» писал, что повседневные действия – это «скрытая форма производства культуры». Архитектор, девелопер, город задают структуру пространства, но каждый день люди заново интерпретируют её через собственные привычки и маршруты.

Человек почти никогда не использует город строго по инструкции. Люди сидят на ступенях и подпорных стенах вместо лавок, сокращают путь через газон, собираются в неожиданных местах, двигают стулья, приспосабливают пространство под погоду, компанию друзей или настроение.

Они не пассивные потребители среды, а её соавторы.

Показательны наблюдения фотографа Александра Гронского, который снимает людей в пространствах, где для них ничего специально не проектировали. В таких местах дерево становится качелями по типу «тарзанки», случайная куча песка – зоной отдыха взрослых с детьми, а трубы – местом встречи подростков.

Одним из ярких примеров последних лет стала «Миусская снежная дюна» в Москве – огромный сугроб, появившийся после снегопадов и неожиданно превратившийся в центр городской жизни на несколько недель. Люди катались с него, сидели на нём, встречались рядом, фотографировались. Место возникло буквально из временной случайности.

Это важный урок: хорошая среда не та, в которой всё предусмотрено, а та, с которой человеку интересно взаимодействовать и которую можно адаптировать под себя.

Что тогда остаётся архитектору?

Если человек всё равно переписывает пространство под себя, роль архитектора меняется. Архитектор перестаёт быть автором законченного объекта и становится автором условий. Его задача – не полностью запрограммировать жизнь, а создать среду, способную принимать разные сценарии и меняться вместе с человеком.

Это требует другого подхода к проектированию. Начинать приходится не с образа и не с визуального жеста, а с наблюдения за повседневностью конкретного места.

В конкурсном проекте Центрального пруда в Назрани мы заметили, насколько важна для жителей рыбалка. Поэтому вместо создания нового «идеального» сценария предложили небольшие настилы у воды, которые делают уже существующую практику более комфортной. А любимую жителями зону с качелями не убрали, а сохранили и расширили, чтобы сделать её безопаснее и удобнее.

В проекте благоустройства вокруг Центрального универмага в Сочи мы отталкивались от необходимости прохлады в жарком климате и важности для жителей связи с морем. Поэтому перед фасадом здания появилась гладь воды, отражающая свет на стены и немного охлаждающая пространство летом. Во внутреннем дворе – влажный сад в понижении, где воздух становится прохладнее и тише.

В обоих случаях проект начинался не с формы, а с попытки понять существующую жизнь места.

Эту связь среды с контекстом описывал Кристиан Норберг-Шульц в концепции genius loci – духа места. Для него пространство становится качественным тогда, когда начинает работать с особенностями конкретной территории, её климатом, привычками и памятью.

Почему проектирование не заканчивается в день открытия

В архитектуре по-прежнему распространено представление о проекте как о завершённом результате. Пространство открывается, объект вводится в эксплуатацию, после чего его задача считается выполненной. Но если качество среды определяется повседневным использованием, то самые важные данные о проекте появляются именно после этого момента.

Поэтому всё больше внимания уделяется тому, как пространство работает после открытия. В профессиональной практике этот подход связан с post-occupancy evaluation – оценкой того, как объект или пространство работает после начала реального использования. На этом этапе оценивается не соответствие первоначальному замыслу, а то, как место реально используется людьми.

Такой подход предполагает, что среду можно не только поддерживать, но и постепенно адаптировать. Если появляется устойчивый маршрут – его можно благоустроить. Если жители регулярно собираются в определённой части парка – добавить там тень, освещение или мобильную мебель. Проектирование становится не разовым действием, а процессом настройки пространства вслед за жизнью.

Это меняет и само представление об устойчивости городской среды. В экологии способность системы сохранять жизнеспособность и адаптироваться к изменениям называют резильентностью. Подобно экосистеме, городское пространство становится устойчивее тогда, когда сохраняет возможность для развития и появления новых сценариев использования.

На практике это означает, что не обязательно заранее заполнять территорию всеми возможными функциями. Иногда достаточно создать основу и оставить место для дальнейшего освоения. Например, построить один-два павильона и посмотреть, действительно ли нужны остальные, где они востребованы и как люди используют пространство.

Если повседневность становится главным критерием качества среды, то и проектирование не заканчивается в день открытия. Хорошую архитектуру и хороший городской ландшафт проверяет не презентация проекта и не первый сезон после благоустройства. Их проверяет обычный вечер вторника в ноябре.

Блиц с ИИ: что важно понимать о повседневности городской среды

Краткие вопросы и ответы подготовлены с использованием генеративной модели искусственного интеллекта на основе материалов статьи. Перед публикацией текст прошёл редакционную проверку, фактчекинг и содержательную доработку. Ответственность за точность формулировок и достоверность представленной информации несёт редакция журнала.

Что такое качество городской среды?

Качество городской среды – это не только внешний вид, благоустройство и инженерная надёжность. Оно проявляется в том, как территория работает в повседневной жизни: удобно ли по ней идти, хочется ли задержаться, есть ли тень, укрытие, понятные маршруты и разные сценарии использования. Хорошая среда выдерживает не только день открытия, но и обычные повторяющиеся сценарии жизни.

Чем пространство отличается от места?

Пространство может быть транзитной или ещё не освоенной территорией. Место возникает тогда, когда у человека появляется с ним связь: через маршруты, память, привычки, повторяющиеся действия и личные ассоциации. Поэтому место невозможно полностью создать только проектом – оно формируется в процессе жизни.

Почему красивое благоустройство может не работать?

Визуально выразительное пространство может хорошо смотреться на фотографиях, но оставаться неудобным для повседневного использования. Если в нём нет тени, возможности задержаться, разных маршрутов, понятных мест для встреч и гибких сценариев, люди быстро перестают им пользоваться. Качество проверяется не изображением проекта, а реальным поведением жителей.

Зачем нужна постпроектная оценка общественных пространств?

После открытия становится видно, какие маршруты, зоны и сценарии действительно востребованы. Люди могут протоптать новые дорожки, собираться в неожиданных местах или игнорировать часть территории. Постпроектная оценка помогает не просто поддерживать благоустройство, а адаптировать его под реальную жизнь.

Как архитектор может учитывать повседневность?

Архитектору важно начинать не только с образа, но и с наблюдения за существующей жизнью места. Нужно понимать маршруты, сезонность, привычки жителей, микроклимат, неформальные точки притяжения и уже сложившиеся практики. Тогда проект становится не жёстким сценарием, а системой условий для разных форм жизни.

Литература и источники

1. И.-Ф. Туан. Space and Place: The Perspective of Experience.
2. К. Инуи. Little Spaces and Several Trials.
3. Ё. Цукамото, М. Кайдзима, Atelier Bow-Wow. Made in Tokyo.
4. М. де Серто. Изобретение повседневности.
5. Д. Джекобс. Смерть и жизнь больших американских городов.
6. К. Норберг-Шульц. Genius Loci: Towards a Phenomenology of Architecture.
7. А. Гронский. Pastoral.
8. А. Астахова, К. Якименко, архитектурное бюро «Сейчас». Конкурсный проект Центрального пруда в Назрани.
9. А. Астахова, К. Якименко, архитектурное бюро «Сейчас». Благоустройство вокруг Центрального универмага в Сочи.
10. Royal Institute of British Architects. RIBA Plan of Work / Post Occupancy Evaluation Guidance.
11. К. С. Холлинг. Resilience and Stability of Ecological Systems.

The post Повседневность как критерий качества городской среды: как ежедневный опыт человека меняет проектирование first appeared on ЭКОУРБАНИСТ.

Слово редакции

В начале лета разговор о городских газонах обычно сводится к вопросу: косить или не косить. Но для водно-зелёной инфраструктуры важен не только внешний вид травы, а то, как работает живой напочвенный покров: удерживает ли он влагу, защищает ли почву от перегрева и эрозии, поддерживает ли насекомых-опылителей, требует ли постоянного полива и подкормок.

На паблик-токе «Экоурбаниста» на ParkSeason Expo 2026 мы говорили о водно-зелёном городском каркасе как о новой норме развития городов: не как о декоративном дополнении к благоустройству, а как о системе, влияющей на микроклимат, управление дождевыми водами, устойчивость территорий и качество жизни. Доклад Светланы Гижицкой продолжил эту рамку через, казалось бы, самый привычный элемент городской среды – траву под ногами.

«Экоурбанист» уже писал о регламентах ухода за травяным покровом в городах, о пермском эксперименте с высокотравным видосберегающим газоном и о том, как экопарковка становится инженерным элементом водно-зелёной инфраструктуры. Материал о луговых газонах Новосибирска продолжает этот разговор – но переносит его из плоскости «косить / не косить» в профессиональную рамку: какие травяные покрытия нужны городу, как они создаются, как содержатся и почему управляемый луг может быть полноценным элементом зелёной инфраструктуры.

Все фотографии к материалу сделаны Светланой Гижицкой 26 июня 2026 года специально для журнала «Экоурбанист».

Что такое луговой газон и почему это не «просто высокая трава»

Системное свойство современного благополучного города – экологическая устойчивость, безопасность и комфорт. Материальным носителем этого свойства становится водно-зелёный каркас: связанные озеленённые территории, разные по конфигурации, площади, происхождению и функциям. На всех этих территориях присутствует живой напочвенный покров. В закрытых зелёных насаждениях и лесных сообществах он представлен нижним травяно-кустарничковым ярусом: мхами, лишайниками, кустарничками, полукустарничками, теневыносливыми травами. Максимального развития живой напочвенный покров достигает на открытых территориях: в природе – как естественные травяные сообщества, в городе – как культивируемые газоны.

Луговые газоны в этом смысле занимают промежуточное положение между естественным и культивируемым состоянием травяных напочвенных зелёных насаждений. Это особый тип покрытия для открытых городских ландшафтов.

Проще говоря, луговой газон – это управляемое травяное покрытие, которое сочетает свойства естественного луга и городского газона. Его формируют из злаков, бобовых и разнотравья, косят редко – обычно 1–3 раза за сезон – и используют там, где городу важно получить не только зелёный фон, но и устойчивое покрытие с экологическими функциями.

С помощью луговых газонов можно создавать качественное озеленение там, где недостаточно пространства для деревьев или нет условий для культивирования классических газонов.

Главные особенности содержания таких луговых травяных покрытий – редкое скашивание, обычно 2–3 раза за сезон, отсутствие частых поливов, минимум подкормок и ограниченные нагрузки. Такие покрытия не предназначены для игр и регулярного хождения, но подходят для больших территорий, прогулок, отдыха в природном стиле и формирования устойчивого зелёного фона. Современному городу луговые газоны нужны как экономичные и устойчивые зелёные насаждения, выполняющие базовые экосистемные услуги: почвообразование, защиту от эрозии, поддержку биоразнообразия, водо- и терморегуляцию в приземном слое воздуха.

При этом луговой газон нельзя понимать как просто высокую траву. На пустырях растительный покров формируется стихийно. На ранних стадиях там часто появляется много так называемых сорных растений: марь белая, пустырник пятилопастный, лопух паутинистый, бодяк полевой, болиголов пятнистый. Как раннесукцессионные виды они первыми заселяют освобождающиеся субстраты, но среди них есть колючие, ядовитые, сильно пахнущие растения, которые нежелательны в городских ландшафтах с рекреационной функцией.

В луговых газонах используются травянистые растения с заданными свойствами: продуктивностью, устойчивостью к механическим нагрузкам, декоративностью. Помимо злаковых трав, важную роль играют бобовые – донник жёлтый, донник белый, эспарцет песчаный, люцерна гибридная, люцерна посевная, люцерна серповидная, клевер луговой, клевер ползучий, клевер паннонский, – а также разнотравье: нивяник обыкновенный, тысячелистник азиатский, вероника колосовидная, подорожник прижатый, кровохлёбка лекарственная, полынь сизая и другие виды.

Некоторые растения, которые встречаются в луговом газоне:

Именно комбинации таких растений позволяют создавать устойчивые луговые сообщества, которые работают как травяные покрытия в больших рекреационных ландшафтах и как самостоятельный вид зелёных насаждений – например, вдоль улиц и магистралей.

Газон в целом создаётся посевом семян специально подобранных трав. Но в зависимости от назначения меняются видовой состав, соотношение растений, режим ухода и допустимая эксплуатация.

Эта разница принципиальна: луговой газон не конкурирует с партерным, спортивным или обычным газоном. Он решает другую задачу – формирует устойчивое травяное покрытие там, где городу важны водопроницаемость, сезонная динамика, биоразнообразие и меньшая интенсивность ухода.

Тема луговых газонов возвращается в городскую повестку по нескольким причинам. Задачи формирования водно-зелёного каркаса требуют увеличения площади водопроницаемых озеленённых поверхностей. Но вместе с площадью растут и расходы на содержание. Луговые газоны как устойчивые и малоуходные сообщества становятся одним из возможных решений.

При этом они меняют и визуальный образ открытого ландшафта. В нём появляется больше разных цветов – из-за многовидового состава, больше динамики – из-за высоких побегов, колышущихся под порывами ветра, больше сезонных изменений – из-за смены аспектов цветения, больше насекомых-опылителей и в целом больше жизни.

Луговой газон как часть водно-зелёной инфраструктуры Новосибирска

Луговой газон, в отличие от обыкновенного, может работать как более мощный инженерный инструмент для микроклимата и водного баланса города.

Мощная и глубокая корневая система луговых трав делает почву более пористой, помогает ей впитывать воду во время сильных дождей и снижает нагрузку на ливневую канализацию. Высокая трава замедляет поверхностный сток и уменьшает риск эрозии. Большая площадь листовой поверхности усиливает транспирацию, а высокий травостой затеняет почву, препятствует её перегреву и помогает сохранять влагу. В сравнении с коротко стриженным газоном, который в жару быстро пересыхает и сам начинает аккумулировать тепло, луговое покрытие устойчивее работает на охлаждение приземного слоя воздуха.

Луговые растения удерживают пыль, поддерживают насекомых-опылителей и птиц, создают местообитания для мелких позвоночных животных. После формирования они практически не требуют полива и внесения удобрений, поэтому снижают ресурсную нагрузку на содержание зелёных территорий.

Новосибирску повезло с точки зрения луговых газонов: город расположен в Западно-Сибирской лесостепи, где остепнённые луга и луговые степи являются характерными сообществами. В речных долинах представлены экологические ряды луговых сообществ – от суходольных до заливаемых, долгопоёмных вариантов.

В окружении Новосибирска широко представлены луговая флора и растительность. Это создаёт предпосылки для стихийного заселения травяного газонного покрытия природными луговыми видами: иногда достаточно просто изменить режим кошения. Кроме того, в Новосибирской области развито животноводство и производство кормовых трав. Это делает доступной закупку травосмесей для многолетних пастбищ, которые могут стать основой для создания луговых газонов.

Как создаётся луговой газон: виды, этапы и время

Опыт Новосибирска показывает несколько принципов. Во-первых, важна подготовка участка. Не стоит использовать очень плодородную почву: она может спровоцировать активное развитие нежелательных растений. Во-вторых, лучше использовать районированные, а значит более устойчивые травосмеси для многолетних пастбищ и обращаться к специалистам. В новосибирском опыте для этого привлекали Сибирский научно-исследовательский институт кормов СФНЦА РАН, лабораторию технологий возделывания кормовых культур.

В-третьих, нужно выдержать самый сложный режим первого года. В этот период луг может выглядеть как «грязный пустырь» из-за развития сорных однолетних растений. Когда лебеда и щирица вырастают до 20 см, газон скашивают на высоте 8–10 см. Это открывает свет медленно растущим многолетним луговым травам.

Дальше начинается уход за зрелым лугом: кошение не чаще 2–3 раз в год. Современный луговой газон – медленный проект. Своей максимальной красоты он достигает только на третий год, когда многолетние цветы входят в полную силу – и за счёт развития посеянных растений, и за счёт стихийного заселения природных видов.

Если нужно добавить красок, в луговой газон можно включать декоративные многолетники – например, лиатрисы или эхинацеи. Но такие участки уже следует содержать скорее как цветники: без кошения и, возможно, с прополкой.

Базовый ассортимент для создания основы сообщества в условиях Новосибирска: мятлик луговой, кострец безостый, овсяница луговая, овсяница красная, люцерна изменчивая, эспарцет песчаный, клевер луговой. При этом все сорта должны быть сибирской селекции, например выведенные в СибНИИ кормов, потому что европейские сорта часто вымерзают.

Луговой газон меняется во времени. В первый год только начинается формирование луга: растительный покров ещё не сомкнут, дернина только начинает формироваться, присутствуют стихийно заселяющиеся нежелательные виды, которые нужно удалять. На второй-третий год формируется зрелый луг, и в этот период особенно важно поддерживать режим кошения – 2–3 раза за сезон. Через пять лет постепенно увеличивается видовое разнообразие за счёт вселения природных луговых трав.

Парк «Арена»: как луговой газон стал городским проектом

В новом парке «Арена» луговые газоны использованы для создания малоуходного декоративного травяного покрова на открытых пространствах большого парка. Технология включала минимальную подготовку почвы и послойный посев трав: злаков, бобовых, разнотравья. Сейчас луговой газон находится в зрелой стадии.

Одна из сложностей такого проекта – не только биологическая, но и управленческая. Городское общественное пространство находится в ведении разных людей, которые меняются со временем. Не факт, что новые ответственные лица будут разделять ценность луговых газонов. Поэтому необходимы общение, просвещение и понятный регламент содержания.

Отдельно Светлана Гижицкая подчёркивает, что работа с луговыми газонами в Новосибирске – результат участия большой команды. В парке «Арена» предпроектные исследования и концепцию «залужения» готовили С. А. Гижицкая, П. В. Шелковников, Н. Н. Веснина, М. А. Черная, Т. А. Колмакова. Дизайн-проект разработало архитектурное бюро «Адаптик-А»: И. В. Карнаухов, П. В. Носарев. За реализацию лугового газона и цветников отвечали Д. Ю. Бакшаев, Ю. А. Сотник. Эксплуатацией и уходом за луговым газоном занимаются Т. А. Лавренко и С. А. Городничева.

Сейчас тема продолжается в проектировании новых составов лугов для городских локаций и проектов: над этим работают Т. А. Ткаченко, М. М. Баулина, А. Е. Пучкова.

Как содержать луговой газон и объяснять его жителям

Технологическая карта ухода за луговым газоном заметно отличается от карты обычного газона. Она короче, привязана к фазам созревания семян и ориентирована на минимизацию вмешательства. Для установившегося лугового газона со второго-третьего года жизни годовой цикл может выглядеть так.

Таблица 2. Годовой цикл ухода за установившимся луговым газоном

Главные правила ухода просты, но отличаются от привычной логики газона: не стричь луг ниже 7–8 см, не вносить азотные удобрения, удалять скошенную массу, поливать только в первый год жизни или при экстремальной засухе. Зрелый луговой газон в лесостепной зоне должен выживать на естественных осадках.

Если луг начинает «забивать» пырей или бурьян, в технологическую карту добавляют экстренное кошение в начале июня, до цветения сорняков. Это ослабляет агрессоров, но в этот год часть лугового цветения будет потеряна.

Луговой газон действительно может быть дешевле обычного в эксплуатации. Если сравнивать технологические карты ухода, видно, что основные затраты снижаются за счёт исключения полива, сокращения частоты кошения и отказа от регулярных подкормок. По техкартам № 12 и № 13 Нормативно-производственного регламента содержания озеленённых территорий, утверждённого приказом Госстроя РФ от 10.12.1999 № 145, содержание лугового газона требует в 7–9 раз меньше трудозатрат на 1000 м² за сезон по сравнению с обыкновенным газоном. По общему количеству трудозатрат – меньше в 2,4 раза.

Эти требования, конечно, конкретизируются под разные условия, но общая тенденция понятна: луговой газон снижает объём регулярных работ, хотя требует более точного понимания сезонного цикла и квалифицированного содержания.

Один из главных барьеров – миф о заброшенности и неряшливости. Люди привыкли к «английскому газону» – коротко стриженному зелёному ковру. Высокая трава часто воспринимается как признак ленивых дворников или отсутствия хозяина у города. Но луговой газон – это не заброшенный участок, а управляемая экосистема. Чтобы он выглядел эстетично, по краям делают «рамку» – аккуратно выкошенную полосу шириной 1–2 метра. Она подаёт визуальный сигнал: здесь так задумано.

В парке «Арена» используют информационные таблички: на них объясняется, что такое луга, какими они бывают, чем отличаются луговые экосистемы в природе и культуре, почему для парка выбран именно луговой газон. Кроме того, с экскурсоводами договорились, чтобы они рассказывали посетителям о ценности лугов.

В парке применяется мозаичное кошение: вдоль дорожек и рядом с тематическими площадками – у сцены, детских и спортивных зон – сохраняют обычный газон, а в отдалении, в опушках парковых рощ, луговые газоны живут в более свободном режиме. Для Западной Сибири, где актуальна тема клещевого энцефалита, такое разделение имеет ещё и противоклещевой эффект.

На вопрос «Зачем нам эти заросли, лучше обычный аккуратный газон» можно ответить другим вопросом: лучше для чего? Если для гуляний, валяний на траве или создания особого декоративного эффекта – возможно, обычный газон действительно подходит лучше. Если же для благоприятной среды, любования природными пейзажами, наблюдения за жизнью растений и животных – нет.

Луга – давний спутник человека. Они создают благоприятную среду, помогают сохранять природу и делают это с минимальными усилиями и затратами. Если в культуре городского озеленения к лугам начинают относиться как к экосистеме, а не только как к декоративному покрытию, город получает не просто «зелёный фон», а работающие экосистемные услуги.

Блиц с ИИ: частые вопросы о луговых газонах

Краткие вопросы и ответы подготовлены с использованием генеративной модели искусственного интеллекта на основе материалов статьи. Перед публикацией текст прошёл редакционную проверку, фактчекинг и содержательную доработку. Ответственность за точность формулировок и достоверность представленной информации несёт редакция журнала.

Что такое луговой газон?

Луговой газон – это травяное покрытие, которое создаётся или поддерживается в режиме лугового сообщества. В его составе могут быть злаки, бобовые и разнотравье. В отличие от обычного газона, его косят редко и не поддерживают постоянным поливом.

Чем луговой газон отличается от обычного газона?

Обычный газон рассчитан на регулярную стрижку, ровный внешний вид, более интенсивный уход и большую рекреационную нагрузку. Луговой газон формируется как более устойчивое многовидовое покрытие. Его задача – не только декоративность, но и поддержка влаги, биоразнообразия и устойчивого микроклимата. При этом он не предназначен для активных игр, спортивных занятий и регулярного вытаптывания.

Луговой газон – это просто некошеная трава?

Нет. Заброшенный участок формируется стихийно, часто с нежелательными видами. Луговой газон проектируется или корректируется через подбор растений, режим кошения, контроль нежелательных видов и визуальные маркеры ухода.

Сколько раз в год нужно косить луговой газон?

Обычно луговой газон косят 1–3 раза за сезон. Основной покос проводят после цветения и созревания семян. Слишком низкая или частая стрижка нарушает развитие лугового сообщества.

Почему луговые газоны важны для водно-зелёной инфраструктуры?

Они помогают удерживать влагу, замедлять поверхностный сток, защищать почву от перегрева и поддерживать насекомых-опылителей. За счёт более глубокой корневой системы и высокой листовой массы луговой газон работает не только как декоративный элемент, но и как часть городской экологической инфраструктуры.

Список литературы и источников

1. С.А. Гижицкая. Луговые газоны: хорошо забытое старое. Доклад на паблик-токе «Экоурбаниста» «Водно-зелёный городской каркас: значение водно-зелёной инфраструктуры для горожан», ParkSeason Expo 2026.
2. ГОСТ Р 71473-2024. Ландшафтная архитектура территорий городских и сельских поселений. Термины и определения.
3. ГОСТ 28329-89. Озеленение городов. Термины и определения.
4. Приказ Госстроя РФ от 10.12.1999 №145 «Об утверждении Нормативно-производственного регламента содержания озелененных территорий».
5. J. Hitchmough. Sowing Beauty: Designing Flowering Meadows from Seed.
6. Л.В. Шумилова. Ботаническая география Сибири.

Теги: луговые газоны; водно-зелёная инфраструктура; экосистемные услуги; устойчивое озеленение; новосибирск

The post Управляемый луг: как луговые газоны становятся частью водно-зелёной инфраструктуры города first appeared on ЭКОУРБАНИСТ.

Слово редакции

На фоне прогнозов жаркого лета тема перегрева городов снова становится не сезонной тревогой, а вопросом качества городской среды. Чем чаще города сталкиваются с волнами жары, тем очевиднее: удобство повседневного передвижения и климатическая безопасность не всегда совпадают.

Эту работу можно читать не только как исследование теплового стресса, но и как попытку посмотреть на климатическую адаптацию городов через логику, близкую к геомаркетинговым исследованиям. В ретейле анализируют доступность точек продаж и зон обслуживания. В устойчивом городе похожим образом можно смотреть на парки, скверы, зелёные коридоры и другие пространства, которые предоставляют жителям экосистемные услуги – охлаждение, тень, рекреацию, снижение тепловой нагрузки.

Для «Экоурбаниста» здесь важна именно эта оптика: город оценивается не по одному показателю, а как система распределённых функций и рисков. На примере Нижнего Новгорода авторы показывают, где пешеходная доступность совпадает с тепловым стрессом, а где зелёные территории и более низкая плотность смягчают перегрев, но не всегда дают удобную повседневную связанность.

Сопоставление с Москвой расширяет этот вывод: бывшие промышленные территории могут быть преобразованы, застроены и насыщены новыми функциями, но оставаться климатически уязвимыми, если новая жилая плотность не поддержана зелёной инфраструктурой и другими пространствами, работающими как источники экосистемных услуг.

Главный парадокс пешеходного города

Современные города всё чаще оцениваются не только по транспортной доступности, плотности застройки или качеству благоустройства, но и по тому, насколько они поддерживают здоровье жителей. На этом фоне особое значение получила концепция пешеходной доступности – способности городской среды быть удобной, безопасной и привлекательной для передвижения пешком.

С ней связана и идея 15-минутного города: модели, при которой основные повседневные функции находятся в пределах короткой пешей доступности. Такая логика кажется очевидным ориентиром для здоровой городской среды: меньше зависимости от автомобиля, больше повседневной физической активности, выше локальная связанность районов.

Но у этой модели есть ограничение, которое становится всё заметнее на фоне изменения климата. Город, удобный для пешехода на карте, не всегда оказывается комфортным и безопасным в жару. Плотная застройка, насыщенная уличная сеть, высокая концентрация функций и короткие кварталы могут поддерживать пешеходную активность, но одновременно усиливать тепловой стресс.

Именно здесь возникает главный парадокс: среда, которая поощряет движение пешком, может становиться физиологически небезопасной в периоды жары. И наоборот – районы с низкой плотностью, большим количеством зелени и меньшей тепловой нагрузкой часто оказываются менее удобными с точки зрения повседневной пешеходной доступности.

Почему пешеходную доступность недостаточно оценивать отдельно

Пешеходная доступность давно связывается с качеством городской среды и здоровьем населения. Исследования показывают, что пешеходная доступность может быть связана с уровнем физической активности, снижением автомобильной зависимости, качеством повседневной мобильности и возможностью жителей пользоваться городом без постоянной опоры на транспорт.

Однако климатическая повестка усложняет этот подход. Жители городов всё чаще сталкиваются с волнами жары и эффектом теплового острова. В плотной городской ткани нагреваются покрытия, фасады и открытые пространства; снижается ночное охлаждение; пешеходы оказываются в прямом контакте с перегретой средой.

На протяжении длительного времени при планировании городов сравнительно мало внимания уделялось тому, как именно городская морфология усиливает или смягчает тепловое воздействие. Индексы качества городской среды обычно оценивают насыщенность инфраструктуры, доступность функций, разнообразие землепользования, транспортную связанность. Метрики теплового стресса, напротив, чаще фокусируются на физиологических и климатических параметрах: температуре, влажности, радиационном воздействии, биоклиматических индексах.

В результате пешеходная доступность и тепловой стресс часто рассматриваются как отдельные темы. Но для реального городского опыта они неразделимы. Человек идёт по улице не в абстрактной «пешеходной среде», а в конкретном микроклимате: под солнцем или в тени, вдоль зелёной улицы или среди нагретых фасадов, по продуваемому маршруту или в пространстве, где тепло накапливается и почти не рассеивается.

Четыре индекса для оценки городской уязвимости

Чтобы связать пешеходную доступность и климатическую безопасность в одной рамке, в исследовании была предложена методология, основанная на открытых данных. Она позволяет оценить городскую среду через четыре взаимосвязанных компонента.

Первый компонент – пешеходная доступность. Она показывает, насколько среда поощряет движение пешком: учитываются плотность дорожных пересечений, разнообразие функций, плотность населения, уклон территории и другие параметры, влияющие на повседневную мобильность.

Второй компонент – городская морфология. Этот блок описывает физическую структуру застройки: среднюю высоту зданий, площадь застройки, интенсивность жилой застройки, количество зданий и высотное разнообразие. Морфология важна потому, что городская ткань определяет не только маршруты движения, но и то, как территория накапливает или рассеивает тепло.

Третий компонент – тепловое воздействие. В исследовании оно связано с дневным и ночным проявлением городского острова тепла. Такой подход позволяет учитывать не только моментальный перегрев, но и устойчивость тепловой нагрузки в течение суток.

Четвёртый компонент – адаптивная способность. Она показывает, есть ли у городской среды ресурсы для смягчения теплового стресса: малые и крупные зелёные зоны, плотность древесной растительности, уровень вегетации – то есть те элементы, через которые город предоставляет жителям охлаждение, рекреацию и другие экосистемные услуги. В более широком проектном смысле сюда же относятся затенённые маршруты, водные элементы, прохладные общественные пространства и связная зелёная инфраструктура.

Почему для охлаждения города важно учитывать не только сам факт наличия зелёных территорий, но и их размер, положение и связь с застройкой, подробнее разбиралось в материале «Климатическое влияние парков: детализированное моделирование на примере Москвы».

Такой подход позволяет увидеть не просто «более удобные» и «менее удобные» районы, а разные типы городских противоречий. Где-то высокая пешеходная доступность сочетается с перегревом. Где-то климатическая ситуация мягче, но повседневные функции расположены слишком разреженно. Где-то новая жилая застройка появляется быстрее, чем зелёные пространства и адаптационная инфраструктура.

Почему Нижний Новгород показателен для исследования

Нижний Новгород особенно интересен для такого анализа, потому что его современная структура напрямую связана с историей развития города. Он возник как средневековый торговый город, затем стал крупным промышленным центром, а сегодня развивается как многофункциональный город с заметной туристической ролью.

Ключевая особенность Нижнего Новгорода – деление Окой на две части: Нагорную и Заречную. Это не только топографическая граница, но и граница разных градостроительных траекторий.

Это деление совпадает и с бытовым восприятием города. Нагорная часть, или «верхушка», воспринимается как более центральная, дорогая и престижная территория. Результаты исследования скорее подтверждают это представление, но уточняют его: благополучие Нагорной части связано не только со статусом центра, но и с сочетанием высокой пешеходной доступности и значительного адаптивного ресурса среды.

Нагорная часть исторически развивалась раньше. Здесь находится историческое ядро, сохранившее более плотную и сложную городскую ткань. Заречная часть активнее формировалась в логике промышленного развития, особенно в советский период: крупные предприятия, рабочие посёлки, микрорайоны, инфраструктура, связанная с производственной функцией.

Именно поэтому Нижний Новгород позволяет увидеть, как историческая морфология продолжает влиять на сегодняшнюю пешеходную доступность, тепловую нагрузку и способность территории адаптироваться к климатическим рискам.

При этом близость к воде не работает как универсальная защита от перегрева. На карте теплового воздействия действительно видно снижение нагрузки на территориях вдоль Волги и Оки, особенно в Заречной части, за исключением зон, прилегающих к Автозаводу. Но пример Стрелки показывает, что сама близость к воде не гарантирует низкой уязвимости: если территории не хватает зелёной инфраструктуры, а морфология застройки усиливает перегрев, общий риск для жителей всё равно может расти.

Нагорная часть: пешеходно, но жарко

Нагорная часть, включающая историческое ядро, характеризуется высокой плотностью малоэтажной застройки и ограниченным высотным разнообразием. Такая структура поддерживает историческую ткань города и способствует более тесному взаимодействию жителей с городской средой.

Однако Нагорная часть не сводится только к историческому центру. Внутри неё есть районы с преобладанием исторической низкоэтажной застройки и более периферийные территории, где заметнее высотные дома и современная застройка. В исследовании такие различия фиксируются прежде всего через компонент городской морфологии. Большая часть Нагорной части попадает в первый пространственный кластер, но сам этот кластер неоднороден: он включает территории с разной этажностью, интенсивностью заселения и высотным разнообразием.

При этом по пешеходной доступности Нагорная часть устроена по классической модели «центр – периферия»: по мере удаления от исторического ядра она постепенно снижается.

В историческом центре и прилегающих к нему территориях пешеходная доступность особенно высока: функции расположены плотнее, маршруты короче, городская ткань насыщеннее. Именно здесь пешеход может решать значительную часть повседневных задач без автомобиля.

Но именно здесь проявляется и климатическое ограничение. Компактная застройка, высокая интенсивность использования территории и плотная городская ткань могут усиливать тепловую нагрузку. Историческое ядро оказывается одновременно удобным для пешехода и уязвимым к тепловому стрессу.

Это не означает, что плотная историческая среда плоха сама по себе. Напротив, она сохраняет важные качества городской жизни. Но для таких территорий особенно важны меры климатической адаптации: озеленение улиц, сохранение малых зелёных пространств, теневые маршруты, водные элементы, работа с материалами покрытий и снижение перегрева общественных пространств.

Главная задача для исторического ядра – не отказаться от пешеходности, а сделать её физиологически безопасной в жаркие периоды.

Заречная часть: индустриальное наследие и слабая адаптивная способность

Заречная часть демонстрирует другой тип уязвимости. Её развитие во многом связано с промышленной функцией: крупные предприятия, производственные территории, рабочие жилые районы, позднее – новые жилые комплексы и участки преобразования бывших промышленных территорий.

Эта часть города более неоднородна по морфотипам. Здесь соседствуют промышленные зоны, советские микрорайоны, современные высотные жилые комплексы, территории вдоль Оки и Волги, участки с недостаточно развитой пешеходной связанностью.

Именно в Заречной части исследование выявляет значимые зоны теплового воздействия. Среди наиболее нагруженных территорий – район Горьковского автомобильного завода и промышленная зона у северного берега. Высокие значения теплового воздействия связаны не только с температурой как таковой, но и с морфологией территории, долей промышленных территорий и непроницаемых поверхностей, слабой зелёной связанностью.

Автозаводский район при этом не выглядит однозначно неблагополучным. С точки зрения повседневной жизни он действительно во многом работает как «город в городе»: в жилых зонах, особенно в ядрах советских микрорайонов, пешеходная доступность относительно высока, а среда остаётся связанной и разнообразной для жителей. Но промышленное наследие продолжает определять тепловую уязвимость территории.

Адаптивная способность здесь в целом ниже, чем в наиболее благоприятных частях города. Особенно низкие значения отмечаются вблизи Горьковского автомобильного завода, на недавно освоенных территориях Стрелки и в западном секторе Заречной части. Это означает, что жители таких районов сталкиваются не только с перегревом, но и с недостатком природных и инфраструктурных факторов, которые могли бы смягчать тепловую нагрузку.

В этом смысле индустриальное наследие продолжает влиять на город уже не только как экономическая или архитектурная тема. Оно становится фактором климатической уязвимости.

Периферия: прохладнее, но менее доступно

Периферийные районы обеих частей города формируют третий тип ситуации. Здесь чаще встречается малоэтажная застройка низкой плотности, более однородная структура и больше зелёных территорий.

С точки зрения тепловой нагрузки такие районы могут быть благоприятнее. Низкая плотность застройки, близость лесных массивов, садовых товариществ, водно-болотных и природных территорий помогают снижать перегрев. На отдельных периферийных участках адаптивная способность оказывается высокой именно за счёт обширного лесного покрова и близости крупных зелёных пространств.

В таких районах близость к воде не является определяющим фактором адаптивной способности. Важнее оказываются низкая плотность застройки, индивидуальное жильё, садовые товарищества и близость к крупным зелёным массивам. Здесь эффект теплового острова выражен слабее, а низкая пешеходная доступность скорее снижает связанность и разнообразие среды, чем отменяет климатические преимущества территории.

Но климатическое преимущество не означает полноценного качества городской среды. Периферийные районы часто проигрывают по пешеходной доступности: функции расположены дальше друг от друга, маршруты менее насыщены, общественные пространства и повседневная инфраструктура слабее связаны между собой.

Для жителей, которые зависят от пеших маршрутов и общественного транспорта, это становится самостоятельной формой уязвимости. Особенно для детей, пожилых людей и групп с ограниченной мобильностью. Район может быть менее подвержен перегреву, но при этом оставаться неудобным для повседневной жизни без автомобиля.

Что показывают пространственные кластеры

Для того чтобы не сводить город к простому делению на Нагорную и Заречную части, в исследовании была проведена пространственная кластеризация. Она позволила выделить пять типов городских территорий, различающихся по сочетанию морфологии, пешеходной доступности, теплового воздействия и адаптивной способности.

Первый кластер преобладает в Нагорной части и выглядит наиболее сбалансированным по сочетанию индексов. Внутри него есть разные типы застройки, а высокое тепловое воздействие в отдельных полигонах может компенсироваться более высокой адаптивной способностью.

Второй кластер связан с территориями, где локально выражены высокое тепловое воздействие, относительно высокая пешеходная доступность и низкая адаптивная способность. Именно здесь особенно заметен парадокс: развитая пешеходная среда может быть ослаблена тепловым дискомфортом.

Третий и четвёртый кластеры во многом отражают общую для города проблему: сдвиг в сторону более высокого теплового воздействия при сниженных значениях адаптивной способности и пешеходной доступности. В третьем кластере показатели пешеходной доступности и адаптивной способности несколько выше, чем в четвёртом, но оба типа территорий требуют внимания с точки зрения устойчивости городской среды.

Пятый кластер характеризуется низким тепловым воздействием и низкой пешеходной доступностью при разном уровне адаптивной способности. Это в основном периферийные территории, где климатические условия могут быть мягче, но повседневная связанность недостаточна.

В сумме около 70% населения Нижнего Новгорода проживает в районах, которые могут быть уязвимы из-за высокой тепловой нагрузки и/или низкой пешеходной доступности. Это важный вывод: уязвимость городской среды нельзя объяснить одним показателем. Она возникает из сочетания исторического развития, морфологии застройки, инфраструктуры и климатических факторов.

Москва как сопоставление: бывшие промзоны и новая тепловая уязвимость

Москва важна здесь не как второй самостоятельный объект анализа, а как сопоставление. В предыдущих исследованиях авторов на материале Москвы уже были показаны сходные закономерности: уязвимость к тепловому стрессу формируется не только там, где фиксируются максимальные температуры, но и там, где тепловое воздействие сочетается с низкой адаптивной способностью городской среды.

Исследование Москвы показало, что пространственная структура городского острова тепла зависит от направления преобладающих ветров. Во время волн жары 2021 года температурные аномалии смещались: в июне – в северную часть города, в июле – в юго-восточном направлении. Однако устойчивый кластер высокой уязвимости оказался связан не только с распределением самой температуры.

Наиболее уязвимыми стали территории, где высокая тепловая нагрузка сочетается с недостатком зелёной инфраструктуры и ограниченной способностью среды смягчать перегрев. В Москве к таким зонам относятся восточные и юго-восточные районы, включая бывшие промышленные территории, недавно преобразованные под жилую и общественную застройку, – например, ЗИЛ и Нагатинский Затон.

Этот вывод важен для сопоставления с Нижним Новгородом. В обоих случаях индустриальное и постиндустриальное наследие оказывается не только вопросом городской морфологии или функционального зонирования, но и фактором климатической уязвимости. Даже после видимой трансформации бывшие промышленные территории могут оставаться небезопасными в жару, если новая жилая плотность не сопровождается достаточной зелёной инфраструктурой, теневыми маршрутами, общественными пространствами и другими элементами адаптивной способности.

Почему история города остаётся фактором уязвимости

Современное распределение пешеходной доступности и тепловой уязвимости в Нижнем Новгороде не является случайным. Оно связано с долгой историей формирования города.

Нагорная часть получила преимущества исторически сложившейся компактной структуры. Она поддерживает большее взаимодействие жителей с городской средой, но требует климатической адаптации, потому что плотная ткань может усиливать тепловой стресс.

Заречная часть несёт последствия индустриального развития. Советская градостроительная логика связывала жильё с производством, формировала микрорайоны и рабочие территории вокруг предприятий. Такая модель могла обеспечивать определённую повседневную самодостаточность внутри отдельных районов, но одновременно усиливала функциональную фрагментацию города.

Ока стала не только природной, но и градостроительной границей. Две части города развивались как почти самостоятельные структуры, и эта разобщённость продолжает влиять на современную адаптивную способность. В результате городская устойчивость оказывается неравномерной: одни территории выигрывают за счёт исторической компактности, другие проигрывают из-за промышленного наследия и слабой связанности, третьи сохраняют природные преимущества, но остаются периферийными с точки зрения повседневной доступности.

Что это значит для проектирования

Результаты исследования показывают, что универсального рецепта для всего города быть не может. Разные типы территорий требуют разных стратегий.

Для исторического ядра и районов с высокой пешеходной доступностью приоритетом становится снижение теплового стресса. В этом контексте особенно важны проектные решения, которые меняют городской микроклимат: о таких инструментах «Экоурбанист» писал в материале «Климатическая адаптация городов: как проектные решения меняют городской микроклимат». Здесь важно сохранять преимущества плотной и насыщенной городской среды, но дополнять их климатически устойчивыми решениями: уличным озеленением, тенью, водными элементами, прохладными маршрутами, материалами покрытий с меньшим перегревом.

Для Заречной части и постиндустриальных территорий задача шире. Здесь нужно одновременно работать с пешеходной связанностью и адаптивной способностью. Новая жилая застройка не должна появляться без зелёных коридоров, общественных пространств, доступных зелёных зон разного масштаба и решений, снижающих тепловую нагрузку.

Для периферийных районов важно усиливать повседневную доступность, не разрушая их климатические преимущества. Это означает развитие локальных центров, безопасных пешеходных маршрутов, общественных пространств и связей с социальной инфраструктурой при сохранении зелёного каркаса.

Именно такой подход позволяет уйти от упрощённой логики: «плотность – хорошо» или «зелень – хорошо». В реальном городе важно не наличие одного сильного показателя, а баланс между пешеходной доступностью, тепловой нагрузкой и адаптивной способностью территории. Из такого баланса складывается климатическая устойчивость городской среды.

Вместо заключения

Пешеходная доступность и климатическая безопасность не должны быть альтернативой. Город коротких расстояний может быть здоровым только тогда, когда он одновременно является городом прохладных, защищённых и экологически работающих пространств.

Исследование Нижнего Новгорода показывает, что современная уязвимость городской среды формируется на пересечении истории, морфологии, повседневной мобильности и климатических факторов. Исторический центр может быть пешеходным, но перегретым. Промышленные территории могут становиться жилыми, но сохранять низкую адаптивную способность. Периферия может быть климатически мягче, но слабее включена в повседневную жизнь города.

Значит, оценивать здоровую городскую среду нужно не по одному показателю, а через их сочетание. Только так можно увидеть, где именно пешеходный комфорт вступает в конфликт с тепловым комфортом – и какие локальные решения нужны, чтобы этот конфликт снять.

Глоссарий

Городской остров тепла (Urban Heat Island, UHI) – локальное повышение температуры воздуха и подстилающей поверхности в пределах городской застройки по сравнению с пригородными и сельскими территориями, возникающее в результате высокой плотности застройки, использования теплоаккумулирующих материалов, снижения доли естественного озеленения и антропогенных тепловыделений.

Уязвимость (Vulnerability) – степень подверженности городской территории неблагоприятным факторам окружающей среды, включая климатические риски, выражающаяся в снижении комфортности проживания, повышении вероятности негативного воздействия на здоровье населения и снижении устойчивости городской инфраструктуры.

Пешеходная доступность (Walkability, Accessibility) – характеристика городской среды, отражающая возможность и удобство передвижения пешеходов, определяемая плотностью и связанностью улично-дорожной сети, наличием объектов повседневной инфраструктуры в шаговой доступности и качеством общественных пространств.

Адаптивная способность (Adaptive Capacity) – совокупность пространственных, экологических характеристик городской территории, определяющих её способность противостоять негативным климатическим воздействиям и минимизировать последствия для здоровья и качества жизни населения.

Зелёная инфраструктура (Green Infrastructure) – система взаимосвязанных природных и искусственно созданных озеленённых территорий (парки, скверы, сады, лесопарки, насаждения вдоль улиц), обеспечивающая экологические, климаторегулирующие и рекреационные функции городской среды.

Литература

1. Shartova N., Mironova E. Assessing walkability and climate adaptive capacity in relation to urban morphology and historical development.
2. Shartova N., Mironova E., Varentsov M., Grischenko M., Konstantinov P. Exploring intra-urban thermal stress vulnerability within 15-minute city concept: Example of heat waves 2021 in Moscow.
3. Shartova N. V., Mironova E. E., Grischenko M. Y. Spatial disparities of street walkability in Moscow in the context of healthy urban environment.
4. Wedyan M., Saeidi-Rizi F. Assessing the impact of walkability indicators on health outcomes using machine learning algorithms: A case study of Michigan.
5. Zuniga-Teran A. A., Orr B. J., Gimblett R. H., Chalfoun N. V., Marsh S. E., Guertin D. P., Going S. B. Designing healthy communities: Testing the walkability model.
6. Appolloni L., Corazza M. V., D’Alessandro D. The Pleasure of Walking: An Innovative Methodology to Assess Appropriate Walkable Performance in Urban Areas to Support Transport Planning.
7. Fan P., Wan G., Xu L., Park H., Xie Y., Liu Y., Yue W., Chen J. Walkability in urban landscapes: A comparative study of four large cities in China.
8. Guzman L. A., Arellana J., Castro W. Desirable streets for pedestrians: Using a street-level index to assess walkability.
9. Zhao L., Oppenheimer M., Zhu Q., Baldwin J. W., Ebi K. L., Bou-Zeid E., Guan K., Liu X. Interactions between urban heat islands and heat waves.
10. Simpson C., Brousse O., Heaviside C. Estimated mortality attributable to the urban heat island during the record-breaking 2022 heatwave in London.
11. Smargiassi A., Goldberg M. S., Plante C., Fournier M., Baudouin Y., Kosatsky T. Variation of daily warm season mortality as a function of micro-urban heat islands.
12. Duncan D. T., Aldstadt J., Whalen J., Melly S. J., Gortmaker S. L. Validation of Walk Score® for estimating neighborhood walkability: An analysis of four US metropolitan areas.
13. Mena C., Sepúlveda C., Ormazábal Y., Fuentes E., Palomo I. Impact of walkability with regard to physical activity in the prevention of diabetes.
14. Wang H., Yang Y. Neighbourhood walkability: A review and bibliometric analysis.
15. Matzarakis A., Mayer H., Iziomon M. G. Applications of a universal thermal index: physiological equivalent temperature.
16. Park S., Tuller S. E., Jo M. Application of Universal Thermal Climate Index (UTCI) for microclimatic analysis in urban thermal environments.
17. Du C., Li B., Li Y., Xu M., Yao R. Modification of the Predicted Heat Strain (PHS) model in predicting human thermal responses for Chinese workers in hot environments.

The post Пешеходный город в жару: как история Нижнего Новгорода влияет на климатическую уязвимость first appeared on ЭКОУРБАНИСТ.

Слово редакции

В основе этой публикации – материалы Фонда развития города Сергиев Посад, наших друзей и коллег по разговору о будущем городов. Они были подготовлены к акции «Вода России» и просветительской программе о Благовещенском овраге – месте, где экологическая инициатива сразу выходит за рамки обычной уборки.

Для «Экоурбаниста» эта история важна как пример территории, которую невозможно рассматривать только через текущее состояние. Благовещенский овраг – не «пустое место» для благоустройства: здесь река Кончура, источник Саввы Сторожевского, бывшие лаврские хозяйственные пространства, булыжная мостовая, старые топонимы и память об Осаде Лавры складываются в единый природно-исторический ландшафт.

Именно в таких местах особенно важен ретроспективный анализ: работа со старыми картами, историческими планами, топонимикой, следами прежнего использования и современными маршрутами жителей. Даже первичный взгляд на исторические карты показывает, что Благовещенский овраг нужно читать не как отдельный заросший участок, а как часть более широкой овражной сети и пересеченного рельефа Сергиева Посада. Ранее опубликованный в журнале «Экоурбанист» материал о ретроспективном анализе показывал, что такие данные помогают увидеть в территории не только ограничения, но и ресурсы для будущего развития.

Дальнейшая судьба Благовещенского оврага зависит уже не только от расчистки. Следующим профессиональным шагом может стать историко-ландшафтная концепция развития территории – с учетом старых карт, природной структуры оврага, реки Кончуры, видовых точек, маршрутов к Лавре и образов будущего, которые есть у жителей.

Руки помощи реке

15 мая в Сергиевом Посаде в рамках всероссийской акции «Вода России» жители вышли на уборку природно-исторической территории. Совместными усилиями Росводресурсов, администрации Сергиево-Посадского городского округа, Фонда развития города Сергиев Посад, представителей молодежных организаций и волонтеров была проведена уборка у берегов реки Кончуры, которая протекает в Благовещенском овраге.

Важно, что в этой работе участвовали не только организаторы, но и жители, волонтеры, молодежные объединения. Для таких территорий это принципиально: будущий маршрут и сценарии использования оврага должны вырастать не только из проектной логики, но и из того, как горожане знают, помнят и используют это место.

Фонд развития города Сергиев Посад организовал для участников просветительскую программу, рассказав о важности этого места с точки зрения исторического контекста.

Для «Экоурбаниста» эта акция продолжает тему работы с водоёмами в Сергиевом Посаде: ранее журнал уже обращался к очистке городских водоёмов и тому, как такие проекты связаны с сохранением природного каркаса города. В Благовещенском овраге этот сюжет получает еще один слой: здесь работа с рекой Кончурой соединяется с участием местного сообщества, историей территории и будущим маршрутом к Лавре.

Поэтому мероприятие стало не только экологической инициативой по наведению порядка на природной территории, но и частью работы по возвращению исторического места в городскую повседневность.

Во время акции участники провели санитарную обрезку деревьев, разобрали завалы и вывезли десятки мешков мусора. Работы проходили в живой, почти фестивальной атмосфере – под музыку.

Около 300 участников очистили овраг, убрали мусор в русле реки Кончуры и открыли одну из смотровых площадок с панорамным видом на Троице-Сергиеву лавру. Так территория, которая долго воспринималась как заросший и труднодоступный участок, начала возвращаться в городскую жизнь.

Овраг и река Кончура

Ландшафт вокруг Троице-Сергиева монастыря изрезан оврагами: Благовещенским, Мишутинским, Глиняным и Косым. Каждый хранит свою историю. Сегодня внимание обращено к Благовещенскому оврагу.

Само название – Благовещенский овраг – происходит от расположенного к западу от Сергиева Посада одноименного старинного села Благовещенье. В прошлом местность между этим селом и вдоль оврага сохраняла отсылки к более давним временам и к первоначальному названию села: использовались уже забытые топонимы «Княже поле» и «Княже селище». Память об этих названиях сохранялась до начала XX века.

По дну оврага, к монастырю, протекает река Кончура. Исстари крестьяне ближайших сел и деревень, шедшие на богомолье босиком со стороны 2-й Соловьевской улицы, омывали в реке ноги и надевали обувь, которую всю дорогу несли за плечами.

Народная память хранит воспоминания о том, какой полноводной раньше была Кончура. Старожилы рассказывали: когда в прошлом столетии началось обмеление, здесь был обнаружен большой металлический корабельный якорь. Существует мнение, что когда-то река была судоходной. Жители ближайших к оврагу домов стирали в речке белье и одежду. В целом Кончура всегда была важной частью жизни местных жителей и богомольцев.

Сегодня такие участки важны не только как берега малых городских рек. Они могут сохранять память о прежнем использовании территории, поддерживать природные связи и становиться частью новых пешеходных маршрутов.

Источник Саввы Сторожевского

Внизу оврага располагается деревянная часовня и Святой источник. Согласно преданию, родник у подножья монастыря возник из недр земли по молитве преподобного Саввы Сторожевского и упоминается в монастырской описи 1641 года.

Раньше, до середины 1930-х годов, на месте часовни существовал невысокий деревянный сруб – подобие навершия колодца, внизу которого били ключи. За водой приходили с ведрами и коромыслами. Посещавшие это место люди часто использовали источник как святую купель, из-за чего в то же время «колодец» забетонировали.

Вскоре пробились два новых ключа, которые благоустроил житель дома на улице Пархоменко Николай Алексеевич Сазонов. С началом реконструкции источника в 1990-е годы была поставлена небольшая часовенка из белого камня. Просуществовала она недолго – до начала 2000-х годов.

В прошлом году по инициативе депутата Госдумы, ответственного секретаря Попечительского совета Фонда развития города Сергиев Посад Сергея Пахомова источник облагородили: оборудовали удобные спуски к воде, укрепили склоны оврага, обустроили дорожки вдоль русла ручья и установили освещение.

Конюшенная гора и Штатные слободы Лавры

Возвышенность над источником Саввы Сторожевского до третьей четверти XVIII века называлась Конюшенной горой – по стоявшему на ней конному лаврскому двору. На нем содержались выездные лошади и экипажи. Над фасадом двора, расположенным к Лавре, возвышались три башни: две боковые и одна над въездными воротами.

На время царских визитов в обитель в жилых избах двора размещалась часть свиты. На территории двора находились пруд и яблоневый сад. Неподалеку располагалась Конюшенная слободка – место проживания людей, обслуживавших двор: конюхов, тележников, колесников.

На берегу того же Благовещенского оврага стоял монастырский Токаренный двор. Здесь работали и отчасти жили монастырские токари.

Сейчас местность сохранила топоним «Штатные слободы Лавры». Улицы, существующие в этой части города, называли штатными, так как их жители работали на разных должностях в штате обслуживающего персонала Лавры и ее хозяйственных построек. До сих пор одна из улиц этого района называется Штатно-Нагорной.

Один из домов № 10 в конце XIX века возвел талантливый резчик по дереву и кости Иван Семенович Хрустачев. На улице Фаворского сохранился дом № 9/16, в котором до революции находилась известная матрешечная мастерская братьев Василия и Петра Степановичей Ивановых.

Дорога в овраг, булыжная мостовая и «бугор»

На разделении улицы 8 Марта продолжалась дорога в овраг – участок сохранявшейся булыжной мостовой, ранее ведущей к одноэтажному кирпичному зданию водокачки, ныне жилому дому, вероятно дореволюционной постройки.

Плавный склон вверху оврага, простирающийся от начала той части улицы Пархоменко, что выходит на улицу Суворова, в памяти местных обывателей назывался «бугром». На нем растут многолетние березы, посаженные жителем дома по улице 8 Марта, участником Великой Отечественной войны, кавалером ордена Славы Александром Марковичем Васильевым.

Сам склон завершается вереницей деревьев и резким обрывом.

Благовещенский овраг во время Осады Лавры

В 1608–1610 годы, во время героической обороны Троице-Сергиевой лавры от осаждавших ее польско-литовских захватчиков, Благовещенский овраг служил естественным прикрытием защитникам монастыря. Они перебирались через овраг, заходили в тыл противника и устраивали внезапные атаки.

Один из таких эпизодов упоминается в сказании Авраамия Палицына об осаде Троице-Сергиева монастыря.

В августе 1609 года поляки, дразня аппетит голодных троицких сидельцев, пасли скот за прудами, на южной стороне монастыря, по Красной горе, что на западной стороне, и на Клементьевском поле. Приманкой скота поляки рассчитывали вызвать осажденных на вылазку в надежде побить их. Закончилась вылазка тем, что защитники совершенно без всякой потери в людях добыли часть скота.

В исторической справке Фонда этот эпизод приводится со ссылкой на сказание Авраамия Палицына об осаде Троице-Сергиева монастыря; близкое изложение есть и у историка Евгения Голубинского в книге «Преподобный Сергий Радонежский и созданная им Троицкая Лавра»:

«В самый день Успения Божией Матери, 15 августа, осажденные выслали несколько конных людей на стадо, которое паслось на Красной горе; высланные, проехав тайно Благовещенским врагом, неожиданно напали на сторожей стада и побили их, а стадо погнали к монастырю; вышедшие с Пивного двора пешие люди загнали стадо на этот последний, а потом вогнали и в монастырь воротами, которые были в него с Пивного двора под Пивной башней “благодаря Бога и Пречистую Преблагословенную Владычицу Богородицу и великих чудотворцев Сергия и Никона за то, что здоровыми ушли от столь великого воинства литовских людей, не потерпев никакого вреда, будучи сами столь малочисленны. И вот что еще удивительно: когда скот погнали к монастырю, тогда тот скот сам быстро побежал к монастырю, никуда не сворачивая, и без всякой задержки вошел в крепость”».

Звучание места

У Благовещенского оврага есть и акустический слой: по-особому здесь слышится колокольный звон.

По словам специалистов, причина – в ландшафте. Звук отражается от склонов, а влажность от реки делает низкие частоты более выраженными. Отраженные звуковые волны накладываются на исходные, усиливая именно низкие частоты. В результате меняется тембр звона: он воспринимается как более глубокий, насыщенный, «объемный».

Так ландшафт проявляется не только визуально. Он влияет и на акустическое восприятие городской среды: место запоминается не только тем, как оно выглядит, но и тем, как оно звучит.

Что планируется дальше

Речь идет не о разовой акции, а о последовательном возвращении городу забытых участков. В планах – создание комфортной пешеходной тропы от Благовещенского поля до Лавры. Этот маршрут зафиксирован в Стратегии пространственного развития Сергиева Посада.

Но для такой территории важен не только сам маршрут. Следующим этапом могла бы стать историко-ландшафтная концепция Благовещенского оврага – работа, которая соединяет ретроспективный анализ, оценку природных процессов, сценарии использования территории и будущие проектные решения.

При этом территория уже начинает жить не только как будущий маршрут, но и как новая городская площадка.

Один из ближайших событийных форматов уже намечен: в конце июня в овраге планируют представить проекты студентов-урбанистов Президентской академии РАНХиГС.

Почему эта история важна

История Благовещенского оврага показывает, что возвращение территории городу начинается не только с благоустройства. Сначала нужно заново увидеть само место: его рельеф, воду, память, видовые связи, старые маршруты и возможные сценарии будущего использования.

В этом смысле расчистка оврага становится первым шагом более длинной работы. Река Кончура, источник Саввы Сторожевского, Благовещенское поле и Лавра складываются в маршрут, где природная территория и историческое наследие не разделены, а поддерживают друг друга. Дальше важно сохранить эту связность – чтобы овраг не просто стал удобнее, но вернулся в городскую жизнь как место с собственной памятью, природной ценностью и понятным будущим.

Справочно

Инициатива привести Благовещенский овраг в порядок принадлежит Сергею Пахомову – депутату Государственной Думы РФ, председателю Комитета Госдумы по строительству и ЖКХ, ответственному секретарю Попечительского совета Фонда развития города Сергиев Посад. В подготовке акции участвовал молодежный актив местного отделения партии «Единая Россия». Мероприятие прошло в рамках акции «Вода России» при поддержке Росводресурсов.

Над материалом работали: Мария Сидоренко, Анна Позняк-Ибатулина.
Экспертный комментарий и первичный ретроспективный анализ: Галина Елагина.

Источники и материалы

1. Материалы Фонда развития г. Сергиев Посад Московской области, подготовленные к акции «Вода России» и просветительской программе о Благовещенском овраге.
2. Фонд развития г. Сергиев Посад Московской области. «Благовещенский овраг. История».
3. Росводресурсы. «Руки помощи реке: в Сергиевом Посаде прошла акция “Вода России”».
4. А. Палицын. «Сказание Авраамия Палицына об осаде Троице-Сергиева монастыря».
5. Е.Е. Голубинский. «Преподобный Сергий Радонежский и созданная им Троицкая Лавра».
6. Внутренние рабочие материалы редакции «Экоурбаниста», подготовленные при работе над публикацией: первичный ретроспективный анализ исторических карт окрестностей Благовещенского оврага. Автор анализа – Галина Елагина.

Читайте также

О других примерах работы с водой, ландшафтом и городскими маршрутами:

— Водно-зелёный городской каркас Нижегородской агломерации;

— Водно-ландшафтный парк в Ачинске;

— От застройки к городской инфраструктуре: опыт озеленения и благоустройства набережной Приволжского затона в Астрахани; — Комплексный водный менеджмент на территории объекта культурного наследия: гипотезы регулирования половодья и паводка в Тихвине.

The post От непроходимых зарослей к рекреационной зоне: как исторический Благовещенский овраг и реку Кончуру в Сергиевом Посаде возвращают горожанам first appeared on ЭКОУРБАНИСТ.

Слово редакции

Это интервью выросло из личного профессионального интереса к тому, как сегодня начинают пересекаться разные области знания. Мы давно привыкли к смежным связям: филология и журналистика, экология и география, физика и математика. Но всё чаще важные вопросы возникают уже не только на границе близких дисциплин, а на стыке, казалось бы, совсем разных профессиональных языков.

В этом, кажется, проявляется более широкое изменение взгляда на мир. Мы всё яснее понимаем, что он устроен не как набор отдельных систем, существующих рядом друг с другом, а как единая сложная система, где природное, социальное, инженерное, культурное и смысловое постоянно взаимодействуют. Именно поэтому появляются новые междисциплинарные роли и специальности – от социального инженера до экоурбаниста. Их задача – не просто смотреть на объект из одной профессиональной точки, а собирать разные оптики в общее понимание среды.

Для «Экоурбаниста» этот разговор продолжает уже начатую линию размышлений о том, как разные профессиональные оптики помогают работать с территорией. Ранее мы обращались к ботаническому взгляду на растительные сообщества в статье Евгения Сапунова и к географическому пониманию ландшафта в тексте Виктора Матасова. Текущий материал добавляет к этому разговору ещё один, более гуманитарный ракурс. Он не заменяет инженерный, экологический или географический анализ, но в отдельных случаях помогает увидеть то, что обычно остаётся за пределами проектной схемы: память места, литературные образы, маршруты, названия и устойчивые способы восприятия территории.

В журнале мы часто говорим о территории как о сложной системе: природной, инженерной, социальной, культурной. Обычно такой разговор начинается с рельефа и воды, почв и растительности, инфраструктуры, истории хозяйственного освоения – то есть с тех слоёв, которые помогают понять, как территория устроена, как она функционирует и какие природоподобные решения могут быть с ней соотнесены. Но есть и другой слой, который в проектной практике часто оказывается менее очевидным, – культурный, текстовый, образный, языковой и семантический. Места существуют не только на картах и в проектных границах, но и в литературе, памяти, маршрутах, названиях, устойчивых сценариях восприятия.

Именно поэтому после материала Галины Елагиной о ретроспективном анализе территории мы решили продолжить разговор о культурном ландшафте через тему литературной географии. Для журнала это не смена темы, а ещё одна точка рассмотрения территории: не вместо технического, природного или инженерного анализа, а рядом с ним. Иногда, чтобы точнее понять место, важно увидеть не только его физические характеристики, но и то, как оно было описано, названо, пережито и встроено в культурную память.

Интервью построено как встреча двух взглядов. Выпускающий редактор «Экоурбаниста» Мария Сидоренко – журналист с филологическим образованием – задаёт вопросы главному редактору журнала Виктору Матасову, географу, специалисту по ландшафтной экологии и территориальному планированию с учетом природного и культурного наследия. Здесь журналистский интерес к вопросу и филологическое внимание к тексту встречаются с профессиональным взглядом на ландшафт – и сходятся в одном вопросе: можно ли читать территорию так же внимательно, как текст?

Поводом для разговора стала книга «Литературная география России: атлас-справочник», одним из авторов которой является Виктор Матасов. Издание получило национальную премию «Хрустальный компас» Русского географического общества в номинации «Издание», но тема интервью шире одной книги. Мы говорим о том, что такое литературный ландшафт, почему Пушкиногорье может быть модельным примером, как литературные образы влияют на восприятие места и зачем эта оптика нужна архитекторам, урбанистам, ландшафтным архитекторам, городским администрациям и всем, кто работает с наследием и развитием территорий.

Для «Экоурбаниста» этот разговор также пополняет будущую библиотеку профессионального чтения – не исчерпывающую подборку, а систему ориентиров для специалистов, которым важно видеть территорию шире: как природную, инженерную, культурную и смысловую структуру.

Вход в тему: где встречаются текст и территория

Мария Сидоренко: Виктор, меня журналистское образование на филологическом факультете приучило думать о тексте как о системе смыслов, образов, интонаций и контекстов. Можно ли так же читать территорию – как текст?

Виктор Матасов: Если исходить из того, что ландшафт – это система, состоящая из набора компонентов, его в каком-то смысле можно сравнить с предложением, которое состоит из слов. Но важно не просто увидеть отдельные слова, а понять отношения между ними. В ландшафте то же самое: нужно не только описать рельеф, воду, растительность, дороги, постройки или следы хозяйственного использования, а увидеть связи между этими компонентами.

В этом смысле читать территорию – значит видеть больше, чем набор отдельных элементов. Например, в ландшафтоведении один из ключевых навыков – ландшафтная индикация: по рельефу и растительности можно предположить, какие здесь будут почвы, насколько они будут переувлажнены и как устроены их почвенные горизонты. То есть по части компонентов ты восстанавливаешь другие компоненты и видишь связи между ними. Вот это умение прочитать связи и есть чтение ландшафта.

Мария Сидоренко: Когда специалист по ландшафтной экологии говорит «ландшафт», а филолог слышит «образ места», мы вообще говорим об одном и том же или о разных уровнях одной системы?

Виктор Матасов: Мне кажется, это не равные понятия. Если мы понимаем ландшафт как социально-экологическую или природно-антропогенную систему, то в нём есть как минимум три крупных блока компонентов.

Первый – природные компоненты: рельеф, вода, почвы, растительность и так далее. Второй – созданные человеком части системы: структура расселения, хозяйствование, землепользование, дороги, здания. И третий блок – нематериальные компоненты. Они тоже созданы и/или восприняты человеком: это символическое и семантическое освоение территории, ассоциации, память, интерпретации.

Образ места – это не весь ландшафт, а один из способов его восприятия. Пейзаж можно понимать как визуальную составляющую ландшафта: то, что мы видим – его текстуру, цвет, сезонное состояние, характер открытых и закрытых пространств. Есть и звуковой образ места – soundscape: шум воды, ветер, голоса, транспорт, тишина или природные звуки. А есть ассоциативная часть – память, культурные смыслы, личные и коллективные образы, которые связываются с территорией. Объект при этом остаётся один – сам ландшафт, но разные оптики позволяют читать его по-разному.

Мария Сидоренко: В материале Галины Елагиной мы говорили о картах, старых руслах, оврагах, следах промышленного использования. А что к пониманию территории добавляют тексты, литературные образы и память места?

Виктор Матасов: Тексты, литературные образы и память места добавляют ещё один компонент культурного ландшафта. Объекты нематериального наследия, созданные на территории или вдохновлённые ею, – это такая же часть ландшафта, как и материальные следы освоения.

В теории экосистемных услуг это иногда называют культурными экосистемными услугами: природа или территория вдохновила человека на творчество и породила художественный текст, образ, стихотворение, рассказ. Но для ландшафтного анализа важно не только зафиксировать сам текст, а сопоставить его с другими компонентами культурного ландшафта.

Если мы видим эти связи, мы можем их использовать в территориальном и ландшафтном планировании. Нематериальное наследие и литературные образы могут быть ресурсом развития территории. А могут, наоборот, становиться ограничением: частью правил, по которым дальнейшее развитие территории должно происходить.

Мария Сидоренко: Если объяснить совсем просто, что такое литературный ландшафт? Это место из биографии писателя, место из текста, маршрут, образ – или всё сразу?

Виктор Матасов: Если совсем просто, я бы исходил из того, что ландшафт – это гетерогенная территориальная целостность. Разные по происхождению объекты распределены в пространстве, образуют некоторое единство и находятся между собой в связи.

Один объект – например, дом писателя – на мой взгляд, ещё не литературный ландшафт. Это скорее литературное место. А вот система таких мест, система территорий, интерпретированных писателем и существующих в его произведениях, памятные места, связанные с биографией писателя, дороги, маршруты, ассоциативные точки, возникшие уже позже, – всё это вместе может создавать литературный ландшафт.

Важна именно совокупность: достаточно плотная, территориально выраженная и связанная между собой система литературных мест, ассоциативных мест, образов и других элементов.

Про книгу «Литературная география России»

Мария Сидоренко: Вы – один из авторов атласа-справочника «Литературная география России». Как появилась идея такого издания и какую задачу оно решало? Зачем понадобилось собирать литературные места именно в формате атласа?

Виктор Матасов: Главным идеологом проекта был Владимир Николаевич Калуцков. Его можно считать одним из моих учителей. Мы много работали вместе в области территориального планирования музеев-заповедников, объектов наследия ЮНЕСКО, территорий, где природа и культура существуют рядом. В этих работах мы часто выполняли дополняющие функции: он держал широкую культурную и теоретическую рамку, а моя роль поначалу была во многом картографической и аналитической.

Тема литературной географии в целом не новая: в географии искусства и культурной географии она давно обсуждается. Но идея атласа была в том, чтобы не делать просто справочник литературных мест, музеев и биографических точек. Таких справочников довольно много: перечисляется, где кто жил, где какой музей существует, и по каждому месту даётся информация.

Здесь была попытка пойти от территории. Для разных регионов нужно было показать, какое литературное наследие с ними связано, как оно устроено на разных масштабных уровнях – от отдельного литературного места до литературного ландшафта и регионального текста. То есть мы двигались не от списка имён, а от географии, от территории и её прочтения.

Поэтому формат атласа был принципиальным: он позволял показать разномасштабность явления, внутреннюю структуру литературного наследия и его пространственное выражение.

Мария Сидоренко: Что карта даёт литературе? Почему некоторые тексты и образы лучше понимаются, когда мы видим их на территории?

Виктор Матасов: У нас, по сравнению, например, с англосаксонской традицией, литературоведы, как мне кажется, не так часто обращаются к карте. А литературная карта может быть очень разной и может работать с текстом несколькими способами.

Во-первых, карта может быть частью самого литературного мира. Типичный пример – карты Средиземья у Толкина. Там нужно было, по сути, изобрести целый мир, в котором происходят события, и карта помогает этому миру состояться. Похожим образом можно говорить и о «Дюне» Герберта, где важно устройство Арракиса как пространства.

Во-вторых, карта может быть способом анализа произведения. Когда читаешь текст, в котором герой движется по улицам, городам, странам, иногда хочется буквально зарисовать маршрут. Но бывает, что внутренняя география произведения оказывается нелинейной: пространство перескакивает, маршруты расходятся, рядом оказываются разные города или разные планы реальности. Попытка нанести это на карту становится способом прочтения текста.

В-третьих, есть география автора: где он жил, какие места посещал, как менялся его творческий путь в пространстве. Даже в школе литературу и географию можно было бы иногда преподавать вместе, составляя карты жизни и творчества писателей. Карта в этом смысле не просто иллюстрирует литературу, а порождает новые смыслы и дополняет образ, который описан в тексте.

Мария Сидоренко: Как понять, что место действительно литературное? Достаточно ли, что там жил или бывал писатель, или важно, чтобы место стало образом в культуре?

Виктор Матасов: Если писатель просто жил или бывал в каком-то месте, оно, конечно, может считаться литературным местом – например, как памятник, дом, могила или другая биографическая точка. Но литературный ландшафт возникает не из одной точки.

Особый интерес представляют территории, где таких мест много, и они образуют более сложную систему. Это может быть музей-усадьба, писательский городок вроде Переделкина или другая территория, где есть не только один объект, а пространство смыслов, маршрутов, ассоциаций, биографических и текстовых связей.

Такие образования уже интересны и для территориального планирования: у вас есть не одна точка, а пространство, на котором можно организовать маршруты, раскрыть большее число смыслов, дать человеку возможность провести там больше времени. Поэтому литературное место и литературный ландшафт – разные уровни.

Мария Сидоренко: Чем литературная карта отличается от туристической, краеведческой или исторической карты? Что становится на ней главным – и что она показывает, кроме точек и маршрутов?

Виктор Матасов: Литературная карта не обязательно является туристической картой по литературному ландшафту. Она может быть картой самого произведения, картой мира, в котором происходит действие, картой маршрутов героев, картой биографии автора или картой литературного освоения региона.

В этом её дополнительная ценность. Туристическая карта чаще всего помогает человеку перемещаться по территории и смотреть объекты. Литературная карта может показывать не только точки и маршруты, но и внутреннюю географию текста, связи между местами, образами, сюжетами и ассоциациями.

Пушкиногорье как модельный литературный ландшафт

Мария Сидоренко: В книге отдельно рассматривается Пушкиногорье. Почему это не просто музейная территория, а модельный литературный ландшафт?

Виктор Матасов: Мы довольно много работали в Пушкинских Горах, приезжали туда в разные периоды развития музея-заповедника, поэтому хорошо знаем эту территорию. Она удобна как модельный пример именно потому, что очень насыщена разными слоями.

Там есть литературные места, дороги, насыщенный литературный фон, ассоциативные места, которые уже позже создавал Гейченко на основе текстов Пушкина и своего видения того, как должен развиваться музей-заповедник. Это территория, где следы разных периодов существуют одновременно.

В каком-то смысле её можно читать как палимпсест. Ландшафт в разные периоды осваивался разными акторами: семантически, символически, хозяйственно. Следы этого освоения представлены на территории, и умение увидеть их как хронологию, как биографию ландшафта, – это и есть умение читать территорию. Поэтому Пушкиногорье удобно для объяснения основных элементов литературной географии.

Мария Сидоренко: Вы говорили, что в Пушкиногорье важны не только музейные здания, но и сенокосы, выпасы, открытые виды. Почему в таком месте нельзя сохранять только «объекты», забывая про окружающий ландшафт?

Виктор Матасов: В своё время я для себя сформулировал это так: структура и функционирование природно-антропогенного ландшафта в таком месте определяются не только влажностью почв, близостью к рынкам сбыта или другими обычными факторами, а во многом литературными текстами – произведениями Пушкина.

Экскурсовод, ведя экскурсию, всё время соединяет историю, биографию, ключевые тезисы с самими стихотворениями, дневниками, образами. А в этих текстах присутствует описание окружающего ландшафта. Слова, которые произносит экскурсовод, хорошо бы было увидеть на территории.

Если в тексте есть пруд, он должен быть видимым, а не заросшим. Если важны открытые виды, высотность застройки должна регулироваться. Если важны поймы, берега, сенокосы, выпасы, элементы хозяйственной деятельности, их нужно поддерживать так, чтобы сохранялся облик территории, описанной в текстах. Даже цвет и аспект посевов льна, которые могли быть видны из окна, становятся элементами сохранения литературного ландшафта.

Мария Сидоренко: Правильно ли я понимаю: если вокруг музея меняется ландшафт, сам музейный объект тоже начинает восприниматься иначе?

Виктор Матасов: Конечно. Если над Бородинским полем курсируют самолёты, рядом ездят квадроциклы, вокруг стоят современные здания или крупные торговые центры, странно ожидать, что у посетителя возникнет ощущение исторического ландшафта, в который он якобы попадает.

Окружение должно соответствовать тому смыслу, который музейная территория пытается сохранить или реконструировать. Когда меняется среда вокруг объекта, меняется и восприятие самого объекта.

Мария Сидоренко: Как сохранить литературный ландшафт и не превратить его в декорацию – в красивую, но искусственную «иллюстрацию к писателю»?

Виктор Матасов: Это всегда тонкая грань. С одной стороны, если вы наносите на карту, условно говоря, тока глухарей, вы показываете, что нужно охранять. С другой – вы одновременно рассказываете браконьерам, куда идти. С туристами может быть похожая логика: если вы хотите сохранить аутентичность места, не всё нужно сразу превращать в аттракцион.

Нужно соблюдать баланс между туристической привлекательностью, удобством, интерпретацией – и сохранением подлинности. Показать место аккуратно, что-то восстановить, что-то состарить, что-то отреставрировать или декорировать так, чтобы это не выглядело фальшиво, – это вопрос вкуса, знания и опыта тех, кто отвечает за развитие территории.

Фальшь считывается очень быстро. Например, когда в музейной экспозиции появляется фигура девушки со снопом сена, но по маникюру видно, что это современная постановочная фотография, возникает ощущение не реконструкции, а декорации. Поэтому важны не только знания, но и чувство меры.

Литературная география и городская среда

Мария Сидоренко: Может ли обычное городское место иметь свой «текст» и ассоциативный слой, даже если там нет известного музея или памятника?

Виктор Матасов: Да. В концепции культурного ландшафта мы должны для любой территории проверять наличие её текста, образов, ассоциаций, памяти. Если мы находимся в литературном музее-заповеднике, этот слой, очевидно, преобладает и может выступать фактором развития структуры и функционирования территории.

В обычной городской среде сильнее могут работать другие факторы: функциональная насыщенность, ритейл, транспорт, рабочие места, доступность, комфортность. Но это не отменяет текстового слоя. Его можно донасытить: вытащить из замыленного палимпсеста прежние образы, историю места, старые названия, ассоциации, рассказать о них.

Даже в новых районах может возникать собственное мифотворчество. Любые новые жилые комплексы на окраинах часто используют старые топонимы, иногда находясь в десятках километров от исторического места. Это своего рода переезд топонима. С этим тоже важно уметь работать.

Мария Сидоренко: Если город хочет бережно работать с памятью места, с чего начать: с архивов, карт, текстов, разговоров с жителями, старых названий, маршрутов?

Виктор Матасов: Одного универсального рецепта нет. Обычно начинают с того, что читается в территории сразу. А дальше, понимая, какие потенциально компоненты культурного ландшафта могут быть значимы, по ним нужно последовательно пройтись.

В моей логике модель культурного ландшафта подразумевает равноправие компонентов. Вы проходите по ним всем и пытаетесь вытащить всё, что возможно: природные особенности, формы рельефа, следы старого землепользования, элементы архитектурной конструкции, топонимику, память, тексты, архивы, разговоры с людьми.

Часть компонентов может выпадать: например, если здесь не было исторической промышленности, вы ничего не найдёте в этом слое. Но могут ярко читаться другие элементы – рельеф, старые дороги, планировочная структура, архитектурные следы. Когда вы всё это подтягиваете, складывается общая картина.

Мария Сидоренко: Какие ошибки чаще всего совершают, когда благоустраивают места с сильной историей или культурной памятью? Может ли благоустройство стереть не только старую среду, но и «читаемость» места?

Виктор Матасов: Да, может. Образы места легко потерять, а находки – просто не заметить, особенно если нужно работать быстро. Мне кажется, ключевая ошибка при работе с наследием – именно скорость.

Здесь можно провести аналогию с ископаемым топливом: оно накапливалось миллионы лет, а мы сжигаем его за сотню. Историческое, природное и культурное наследие тоже формировалось долго, а среду мы часто трансформируем очень быстро. Для экономики тратить время на поиск, анализ, архивы, сопоставления – вещь, конечно, неприятная: ресурсы тратятся, а видимой капитализации сразу не происходит.

Но если мы быстро повышаем финансовую капитализацию территории за счёт благоустройства, ритейла или нового жилого комплекса, мы можем одновременно расходовать другой капитал – исторический, природный, культурный. Поэтому главная ошибка – несоответствие времени накопления наследия и времени его трансформации.

Практический смысл для специалистов

Мария Сидоренко: Что должен увидеть специалист, если перед ним не просто участок, а место с историей, памятью и сложившимся образом?

Виктор Матасов: Почти любое место так или иначе обладает историей. Поэтому у специалиста исходно должен быть в голове подход, связанный с культурным ландшафтом. Ландшафт в этом словосочетании нужно понимать не как «озеленение около дома», а как разнородную территориальную целостность.

Если вы подходите к территории с такой методологией, вы должны пройти по всем компонентам: природным, хозяйственным, материальным, нематериальным. Часть из них может быть стёрта, уничтожена, переделана, искусственно создана. Но вам всё равно нужно это описать и понять, какие связи между компонентами сохраняются.

Мария Сидоренко: Как в реальном проекте совместить инженерные требования, экологические ограничения и память места?

Виктор Матасов: Это всегда компромисс. Но это ещё и вопрос нормативов, регламентов и существующей профессиональной практики. Если, например, для итальянского ландшафтного планирования почти самоочевидно, что в любом месте огромное количество историй и его нужно изучать, то в отечественной традиции сильнее другой нарратив: территории много, пространство пустое, его нужно осваивать.

Из-за этого работа со смыслами территории, с текстом, с природным и культурным наследием не всегда воспринимается как равная по значимости инженерным или экономическим требованиям. Здесь нужна не только законодательная, но и экспертная, профессиональная перестройка: понимание конечности территории, особенно на землях старого освоения.

Культурно-ландшафтный подход предполагает равноправие компонентов и необходимость пройти по каждому из них. Но для этого нужны и нормативные механизмы, и экономические стимулы. Сейчас, например, природный капитал всё чаще пытаются включать в экономику через экосистемные услуги. Для культурного и исторического наследия тоже нужны понятные инструменты, иначе оно остаётся вне расчёта и легко проигрывает более быстрым решениям.

Мария Сидоренко: Может ли литературная география быть частью предпроектного анализа – наряду с картами, архивами, обследованиями и историей землепользования?

Виктор Матасов: Конечно может, особенно если вы подходите к анализу территории с единой методологией. Этот слой нужно пройти так же, как другие слои. Где-то он будет выражен сильнее, где-то слабее.

На практике уже существует поиск «гения места», работа с объектами культурного наследия, топонимикой, региональным текстом, литературным наследием территории. Но часто это остаётся формальным уровнем: музей этого, дом того, памятник тому. До чтения текстов о территории мы доходим реже.

Одна из причин – отсутствие пространственных баз данных литературных текстов. Это совместная недоработка филологов и географов. В идеале такие массивы можно было бы собирать: описания конкретных территорий в литературных произведениях, связанные с ними образы, маршруты, топонимы. Сейчас, в век искусственного интеллекта и автоматической обработки текстов, это становится более реалистичной задачей.

Мария Сидоренко: Кто должен участвовать в такой работе: географы, историки, филологи, ландшафтные архитекторы, урбанисты, местные жители?

Виктор Матасов: Это вопрос разумного проектного менеджмента. Если на этапе предпроектного анализа видно, что культурный, литературный или ассоциативный слой для территории значим, нужно привлекать соответствующих специалистов и выделять на это ресурсы.

Это могут быть филологи, литературоведы, литературные географы, географы, историки, искусствоведы. Я бы даже расширял рамку от литературы к искусству в целом, потому что наследие территории может быть связано не только с текстами, но и с живописью, музыкой, визуальными образами, локальной памятью.

Местные жители тоже важны, потому что они хранят неформальные знания о территории: названия, маршруты, бытовую память, устойчивые представления о месте.

Мария Сидоренко: Если говорить совсем практично: зачем девелоперу или городской администрации учитывать литературный и культурный ландшафт?

Виктор Матасов: Для девелопера это довольно понятно: это брендирование места. Улица Ленина, улица Кирова, писательская топонимика, локальный образ, связь с известным сюжетом или именем – всё это может работать как бренд территории.

Я думаю, что можно было бы исследовать, какую прибавку к стоимости квадратного метра даёт литературный или культурный бренд, если он аккуратно раскрыт, а не выдуман и не привнесён на пустое место. По аналогии с зеленью вокруг жилых кварталов: она тоже стала частью ценности объекта. Многие жилые комплексы уже используют литературные, поэтические или культурные названия. Вопрос в том, насколько за этим стоит реальная работа с местом, а не просто маркетинг.

Финал: библиотека профессионального чтения

Мария Сидоренко: Мы хотим начать в «Экоурбанисте» линию профессионального чтения – не как академическую библиографию, а как систему ориентиров для тех, кто работает с территориями. Почему, на ваш взгляд, логично начинать именно с культурного и литературного ландшафта?

Виктор Матасов: Я бы не сказал, что нужно начинать именно с литературной географии или только с культурного ландшафта. Логичнее начинать шире – с географического подхода к анализу территории.

Девелопер, проектное бюро, администрация, ландшафтный архитектор – все они так или иначе работают с территорией. А представления о территории во многом разработаны именно в географии: физической, общественной, культурной. Поэтому важен сам ландшафтный подход.

Ландшафт здесь нужно понимать не как благоустройство возле дома и не как работу «озеленителей», а как географическое понятие, которое в отечественной традиции разрабатывается больше ста лет. В частном случае это культурный ландшафт, где природа, хозяйство, культура и смыслы рассматриваются как части одной системы.

Мария Сидоренко: Какие книги или авторы помогают войти в эту тему? Что бы вы назвали первыми ориентирами – без претензии на исчерпывающий список?

Виктор Матасов: Если говорить о подходе к анализу и проектированию территории, я бы начинал с книг по теории культурного ландшафта, по наследию, с работ Института природного и культурного наследия. Это та традиция, где природа и культура рассматриваются вместе.

Здесь важны работы Юрия Александровича Веденина, Владимира Николаевича Калуцкова и других авторов, которые занимались культурным ландшафтом, природным и культурным наследием. Если говорить о классике многоаспектного описания территории, можно вспомнить Вениамина Петровича Семёнова-Тян-Шанского и его книгу «Район и страна».

В целом классиков читать практично. Есть хорошая мысль: в древней истории до нас часто доходит уже отобранный временем интеллектуальный труд, а случайный хлам отваливается по дороге. С классическими работами во многом так же: они дают устойчивые рамки, которые полезны и для современной практики.

Мария Сидоренко: Как Вы думаете, почему специалистам по городской среде сегодня важно читать не только нормативы, исследования и проектные отчёты, но и гуманитарные тексты?

Виктор Матасов: Конечно, всем нужно читать книги – вопрос только в том, как находить для этого время. Если отвечать содержательно, здесь важна абдукция: поиск похожих паттернов в разных типах систем. Проще говоря, это умение работать с аналогиями.

Когда человек читает широкий круг литературы – художественной, гуманитарной, академической, – у него появляется больше аналогий, больше способов увидеть похожие процессы в разных системах и применить это к ежедневной профессиональной деятельности. Это обогащает профессиональный диалог и даёт пищу для размышлений.

Практическая рекомендация может быть очень простой: читать хотя бы полчаса перед сном. Но читать не только то, что прямо связано с текущим проектом.

Мария Сидоренко: Если вернуться к исходной точке: чему филологический взгляд может научить урбаниста, а ландшафтный взгляд – филолога?

Виктор Матасов: Ландшафтный подход и для урбаниста, и для филолога говорит о том, что мы работаем с территорией. А территория – сложное образование, где есть природа, общество, хозяйство, технологии, память, тексты, смыслы. Умение увидеть в этой разнородности целостность – это и есть сильная сторона ландшафтного подхода.

Филологический взгляд, в свою очередь, может научить более ответственной работе с языком, терминами и определениями. Профессиональный сленг иногда поражает. Нужно внимательнее относиться к языку, которым мы пишем нормативные документы, внутренние регламенты, правила, пояснения для жителей.

И ещё – к тому, как мы объясняем, почему у территории есть та или иная ценность, почему она организована именно так, какие факторы влияли на пространственное решение. Филологический взгляд учит читать и говорить. А ландшафтный взгляд учит видеть территорию как корпус текстов и связей, которые нужно внимательно и вдумчиво прочитать.

Источники

1. Литературная география России: атлас-справочник.
2. В. Н. Калуцков, В. М. Матасов. Пушкиногорье как литературный ландшафт.
3. Paul M. Paine. Booklovers Map of America.
4. Thomas Y. Crowell Company. A Reader’s Map of the Names, Works, and Locations from America’s Literary Heritage, 1752–1960.
5. Д. Замятин. Геокультурный брендинг городов и территорий: от теории к практике. Книга для тех, кто хочет проектировать и творить другие пространства.
6. Н. М. Дронин. Эволюция ландшафтной концепции в русской и советской физической географии.
7. В. П. Семёнов-Тян-Шанский. Район и страна.

The post Ландшафт как текст: разговор на стыке филологии и ландшафтной экологии first appeared on ЭКОУРБАНИСТ.

Слово редакции

После общего материала по итогам экспедиции мы переходим к более детальному разговору о Харбине через отдельные объекты. Первый из них – парк Цюньли, который Кирилл Смирнов выделяет как наиболее показательную точку входа в тему. Наша задача здесь – не просто показать эффектный объект, а понять, как через один конкретный пример начинает раскрываться логика «города-губки», что в таком объекте действительно важно увидеть на месте и почему этот опыт стоит разбирать уже не обзорно, а внимательно и предметно. 

Почему именно Цюньли

Если начинать разговор о Харбине с одного отдельного объекта, то именно с парка Цюньли.Это не просто крупный городской парк, а одна из ключевых точек харбинского водно-зелёного каркаса – объект, через который хорошо видно, как в городе работает не единичный приём, а большая система. Парк вписан в городскую сетку, связан с окружающей застройкой и принимает поверхностный сток с периферии, работая уже не в логике «отдельного решения», а в логике районного масштаба.

Какую задачу решает парк

Цюньли работает сразу в нескольких масштабах. С одной стороны, он встроен в район и принимает поверхностный сток с окружающей застройки. С другой – он вписан в более широкий водно-зелёный каркас Харбина и связан с ним через коридоры, по одному из которых группа как раз пришла к парку.

При этом важно, что парк не был изначально задуман как готовый проект именно для этого места. До появления окружающей застройки это была заболоченная территория. По мере роста нового района и увеличения доли запечатанных поверхностей поверхностный сток стал естественным образом собираться именно здесь – в единственном незастроенном месте. Долгое время участок оставался пустырём, где поверхностный сток накапливался стихийно, что могло навредить уже сложившейся природной экосистеме. Позже эту природно-болотную территорию решили сохранить, а при участии Turenscape её оформили как парк водно-болотных угодий и организовали систему транспортировки поверхностного стока на фитоочистные сооружения внутри парка.

Здесь особенно ясно проявляется важная для всей поездки мысль: ВЗИ не обязательно сводится к небольшим по площади решениям, она может работать как большая система, которую нужно закладывать на уровне района и города. В таком масштабе она становится природным ядром территории и берёт на себя сразу несколько экосистемных функций, в том числе очистку поверхностного стока. Таким образом, Цюньлисочетает как минимум две ключевые роли – природно-рекреационную и функцию очистки поверхностного стока.

Как устроен объект

Один из самых интересных аспектов Цюньли – то, что парк устроен как иерархическая система, где пространственная организация напрямую связана с логикой очистки воды. Поверхностный сток проходит здесь через несколько последовательных уровней.

Первый уровень – верхние пруды-отстойники, куда поступает наиболее загрязнённый сток. Здесь происходит первичная, механическая очистка: крупные и тяжёлые частицы оседают на дно, а вода проходит начальный этап отстаивания.

Следующий уровень – пруды частичного наполнения. Вода в них находится не постоянно: они включаются в работу в моменты приёма больших объёмов поверхностного стока и служат для вторичного отстаивания. В отличие от первых прудов, здесь уже появляется растительность –околоводные и влаголюбивые виды, которые становятся частью очистного процесса.

Третий уровень – постоянно наполненные водой пруды и биоплато с высшей водной и прибрежной растительностью. Здесь очистка становится более глубокой: из воды удаляются остатки тяжёлых металлов и нефтепродуктов, а важную роль в этом процессе играют сами растения, поглощающие загрязнения через корневую систему. При этом характер движения воды тоже меняется: если в первых прудах она движется более турбулентно, перемешивается и усредняется по составу, то во втором и особенно в третьем уровне течение становится более спокойным, ламинарным.

Эта система очистки связана с общей пространственной иерархией парка. Первый, периферийный уровень, проходящий по краю территории, совмещает инженерную и рекреационную функции: здесь расположены прогулочные маршруты, зоны спокойного отдыха, смотровые башни и точки наблюдения за птицами.

Второй уровень – более тихая и погружённая в природу часть парка. Здесь усиливается роль озеленения, маршруты становятся более редкими и служат скорее для внимательного прохождения через пространство, чем для отдыха. Это зона наблюдения и постепенного перехода от городской среды к более естественной.

Наконец, третий уровень – природное ядро, куда человеку доступ закрыт. Это территория, работающая по логике саморегуляции и природного баланса. Именно она завершает всю систему и делает Цюньли не просто парком с водными элементами, а пространством, где инженерная и природная логика соединены в единую структуру.

Что особенно важно увидеть именно на месте

Цюньли – тот объект, где многое становится понятным только вживую. Фотографии показывают плоскость, свет и работу кадра, но плохо передают взаимосвязи. На месте по-другому считываются масштаб, рельеф, последовательность уровней, инженерная простота узлов, логика пешеходных маршрутов и допустимость разных сценариев подтопления. Например, одна дорожка может быть подвержена затоплению, но при этом рядом уже предусмотрен альтернативный маршрут – и в этой логике нет ничего критичного, если система в целом работает устойчиво. 

Ещё одна важная деталь – именно на месте становится виден «живой организм» объекта: движение птиц над ядром, шорох озеленения, работа смотровых точек, связь между природной и рекреационной частью. Всё это трудно передать описательно, но хорошо считывается при движении по маршруту и на видео.

Что в этом объекте работает особенно убедительно

Самый сильный вывод Кирилла связан с масштабом. Для него Цюньли важен как пример того, что ВЗИ не нужно мыслить только «квадратными метрами» небольших точечных решений. Парк показывает другой уровень – когда объект уже работает на район, связан с водно-зелёными коридорами, вписан в городской каркас и становится частью более широкой системы. В этом смысле убедителен не только сам парк, но и то, как вокруг него формируется среда: рекреационная зона, экологические функции, качество района и более премиальный сегмент застройки и коммерции. 

Для российского контекста это, по сути, один из главных уроков: не ограничивать разговор о ВЗИ отдельными «маленькими объектами», а видеть диапазон масштабов – от точечных решений до больших систем городского уровня. 

Что вызывает вопросы и требует осторожной интерпретации

При всей убедительности Цюньли этот опыт нельзя переносить в российский контекст напрямую.Главное отличие связано с режимом осадков. В Харбине основной объём дождей приходится на летний сезон – с июня по август, когда выпадает около 60% годовых осадков. К этому моменту озеленение уже набрало силу: оно активно поглощает воду и участвует в её очистке.

В России ситуация иная. Значительная часть осадков приходится на межсезонье, когда растительность ещё только входит в активную фазу и физически не может принять такой объём воды с той же эффективностью. По этой причине и степень очистки, и общая работа системы у нас будут отличаться.

Именно поэтому китайский опыт важно воспринимать не как готовую модель для копирования, а как основание для более точной адаптации. В российском контексте особенно значимым становится вопрос резервных площадей элементов ВЗИ. Речь идёт не только о расчётной площади, способной принять осадки от стандартного дождя, но и о дополнительных элементах системы, рассчитанных на более редкие и интенсивные события – например, дожди с вероятностью выпадения один раз в 10 или 50 лет.

Такой подход позволяет не просто воспроизводить отдельные приёмы, а формировать более устойчивые ландшафтные решения, которые снижают риск затопления и учитывают реальные климатические условия эксплуатации.

Что в этом объекте важно для России

Главный переносимый урок здесь связан не с копированием формы, а с изменением масштаба мышления. Цюньли показывает, что элементы ВЗИ могут работать как большие системы, а не только как локальные участки. Для России это особенно важно: специалисты, способные мыслить такими масштабами, у нас уже есть, но сам подход пока ещё не стал общим проектным стандартом и не закрепился в широкой практике.

Важен и другой момент: китайский опыт помогает увидеть, что допустимость локального подтопления не всегда является проблемой, если за счёт этого защищаются более важные участки системы. В российской практике этот вопрос пока остаётся чувствительным, и именно поэтому на подобные решения нужно смотреть не только эстетически, но и через эксплуатационную и инженерную логику.

С чего лучше читать этот объект

Если читать Цюньли последовательно, начинать лучше со смотровой площадки.

Именно там логика объекта становится особенно понятной: сверху считываются ядро, радиусы связей, зоны очистки воды и те коридоры, по которым парк связан с окружающей тканью города.

Уже потом можно спускаться в детали и рассматривать, как собраны маршруты, узлы, озеленение и инженерные решения. 

В этом смысле смотровая площадка – не просто видовая точка, а место, где объект начинает читаться как система. Именно с него логично начинать знакомство с Цюньли и для читателя.

Заключение

Если в общем материале по итогам экспедиции Харбин был одной из ключевых точек маршрута, то парк Цюньли помогает увидеть, как этот опыт начинает раскрываться предметно. В нём важны и масштаб, и устройство системы, и работа с рельефом, и то, как природные и инженерные решения соединяются в городской ткани. Но, возможно, главный урок этого объекта для российского читателя в другом: ВЗИ стоит воспринимать не как набор отдельных эффектных приёмов, а как систему, которая работает на разных уровнях и в разных масштабах – от малого элемента до целого района.

Во втором материале о Харбине мы вернёмся к этой теме уже через другой объект – и посмотрим, что становится заметно только в сопоставлении двух разных примеров.

The post Харбинский парк Цюньли: как один объект помогает понять систему ВЗИ города first appeared on ЭКОУРБАНИСТ.

Слово редакции

В конце весны и начале лета загородная среда снова становится частью массовой повестки: открывается дачный сезон, планируются отпуска, поездки за город, выходные у воды и первые длинные периоды жизни вне городской квартиры. По данным ВЦИОМ, загородная недвижимость есть в собственности у 45% горожан, а индекс привлекательности загородной жизни в 2026 году вырос до 40 пунктов против 6 пунктов в 2019 году. При этом дача остаётся не только местом труда и самообеспечения: отдых, вид на природу и качество среды становятся всё более важными сценариями загородной жизни.

Похожую сезонную логику показывают и опросы о майских праздниках: ВЦИОМ прямо называет майские выходные открытием дачного сезона, а дом и дачу – наиболее предпочтительными форматами отдыха на майские праздники. В 2025 году 53% россиян планировали провести майские дома, 30% – на даче.

Поводом для этого материала стала аналитика Домклика о влиянии водоёмов на стоимость загородной недвижимости, на которую также обратила внимание РИА Недвижимость. По данным сервиса, доступ к водоёмам есть только у 25% готовой загородной недвижимости, а самые дорогие дома продаются в локациях рядом с озёрами – средняя прибавка к цене достигает 19,7%. У прудов этот показатель составляет 12,7%, у рек – чуть больше 1%.

Для редакции «Экоурбаниста» эта новость важна не только как рыночная статистика. Все параметры, которые делают загородную среду привлекательной, уже отдельно обозревались в журнале: экосистемные услуги, водно-зелёная инфраструктура, природоподобные решения, климатическая устойчивость, охлаждение воздуха, качество атмосферы, звуковой ландшафт, восприятие природной среды, ментальное здоровье и управление водой.

Мы решили собрать эти темы воедино и одновременно показать, зачем нужен профессиональный язык для разговора о среде. Когда мы говорим «дом у воды», за этой формулой могут стоять разные процессы и риски: эвапотранспирация, поверхностный сток, непроницаемые поверхности, качество воды, эрозия берегов, эвтрофикация, местообитания видов и оценка риска наводнения. Глоссарий «Экоурбаниста» помогает называть эти явления точнее – а значит, лучше понимать, что именно делает территорию комфортной, устойчивой и ценной.

Природная среда становится экономически видимой

Рынок недвижимости всё чаще оценивает не только площадь дома, качество отделки, статус посёлка и транспортную доступность. В цену начинают встраиваться характеристики среды: есть ли рядом вода, зелёный массив, тень, прогулочные маршруты, спокойный звуковой режим, открытый вид, ощущение приватности и возможность восстановиться вне городской плотности.

Именно поэтому данные Домклика интересны шире, чем в логике «у воды дороже». Они показывают, что природные качества локации становятся экономически видимыми. В таких локациях в стоимость может быть встроен не только сам участок, но и набор экосистемных услуг, которые в городе часто находятся в дефиците: прохлада, тень, чистый воздух, вид на воду или лес, звуки природы, прогулочные сценарии, сезонность и ощущение связи с местом.

Вода – не только вид

Водоём рядом с домом работает сразу на нескольких уровнях. Он формирует визуальную глубину пространства, задаёт рекреационные сценарии, влияет на микроклимат и усиливает ощущение природного окружения. Озеро, пруд или река – это не просто фон для объявления, а элемент повседневной среды.

Именно этим можно объяснить, почему озёра дают самую высокую прибавку к цене. Озеро обычно воспринимается как самостоятельный ландшафтный объект: открытая вода, дальняя перспектива, береговая линия, возможность купания, рыбалки, прогулок или катания на лодке. Пруд чаще локальнее и сильнее зависит от качества воды, устройства берегов и регулярного обслуживания. Река может быть живописной, но связана с большей вариативностью: течением, сезонными колебаниями уровня воды, состоянием берегов, рисками подтопления, эрозией и ограничениями использования.

Поэтому важен не сам факт близости к воде, а качество этой близости: есть ли доступ к берегу, безопасны ли подходы, ухожена ли прибрежная зона, не развивается ли эвтрофикация, понятны ли правила пользования и не превращается ли водоём в источник эксплуатационных проблем.

Прохлада, воздух, тишина

Летняя жара делает природные параметры особенно заметными. В городе перегрев усиливают плотная застройка, асфальт, непроницаемые поверхности и дефицит тени. В загородной среде человек часто ищет противоположный набор ощущений: больше воздуха, меньше эффекта теплового острова, ближе вода, больше деревьев, мягче вечерняя температура.

В этой логике работают не только «виды природы», но и вполне конкретные процессы: тень от крон, испарение с водных поверхностей, эвапотранспирация, снижение скорости ветра, задержание влаги в почве. Всё это влияет на климатическую устойчивость территории и на то, как человек ощущает место в жару, после ливня или в периоды засухи.

В «Экоурбанисте» уже разбиралось, как зелёная инфраструктура влияет на температурный режим и почему важен не только сам факт наличия зелени, но и её параметры: размер, конфигурация, соотношение с застройкой и роль в смягчении перегрева.

Качество воздуха – ещё один мотив загородного выбора. В бытовом языке это часто звучит как «хочется свежего воздуха», но сегодня воздух всё чаще рассматривается как измеряемый параметр среды. Спутниковый мониторинг, наземные станции и экологические данные постепенно меняют сам подход: воздух становится не ощущением, а предметом анализа и управления. Об этом «Экоурбанист» писал в материале «Воздух, который видно из космоса».

То же касается тишины. Загородная среда ценна не только меньшим количеством городских шумов, но и другим звуковым режимом: вода, ветер, птицы, насекомые, дождь, снег, приглушённые расстоянием голоса. Это не отсутствие звука, а иной звуковой ландшафт, связанный и с восприятием места, и с биоразнообразием.

Вид из окна как часть качества жизни

Вид на воду, лес, поле или сад часто воспринимается как эстетическая надбавка. Но его значение шире. Визуальный контакт с природой встроен в повседневность: человек видит смену света, погоды, сезона, движение листвы, воды, льда, птиц. Такой ландшафт даёт ощущение глубины и изменчивости среды, которого часто не хватает в плотной городской застройке.

Поэтому «вид на воду» – не только маркетинговая формула. Это ежедневный контакт с ландшафтом, который может работать как часть восстановления внимания и эмоционального равновесия. Если рядом сохраняются водно-болотные угодья, прибрежная растительность или другие местообитания, ценность территории становится ещё сложнее: она связана уже не только с видом, но и с поддержанием живой экосистемы.

В материале о восприятии человеком природной и городской среды «Экоурбанист» уже обращался к тому, почему природные формы и образы воспринимаются человеком иначе, чем плотная искусственная среда. А в материале о городской среде и ментальном здоровье рассматривалась связь между зелёными элементами, расслаблением, ощущением безопасности и снижением стресса.

Почему это вопрос не только загородной недвижимости

Интерес к домам у воды показывает не только предпочтения покупателей. Он подсвечивает дефициты городской среды. Если человек ищет за городом тишину, воздух, прохладу, зелень, воду и возможность быть в контакте с природой, значит, именно этих качеств ему часто не хватает рядом с домом в городе.

В этом смысле загородный рынок становится индикатором городских проблем. Чем меньше в городе доступной водно-зелёной инфраструктуры, качественных парков, тенистых маршрутов, открытых берегов, тихих дворов и природных сценариев, тем выше ценность этих параметров за пределами города.

Но обратная логика тоже работает. Если город умеет развивать природоподобные решения, удерживать воду, снижать перегрев, работать с зелёными коридорами, дворами, набережными и локальными природными территориями, часть этих качеств возвращается в городскую повседневность. Тогда природа перестаёт быть редкой привилегией загородного участка и становится инфраструктурой качества жизни.

Не любой водоём – преимущество

Важно не романтизировать воду. Водоём рядом с домом может быть сильным преимуществом, но только при грамотном проектировании и обслуживании. Иначе он быстро превращается в источник рисков: подтопление, заиливание, эвтрофикация, комары, неприятный запах, эрозия берегов, небезопасные спуски, конфликт доступа и неясная ответственность за содержание.

Отдельный вопрос – безопасность повседневного пребывания у воды: берег должен быть удобным для подхода, устойчивым к размыву, понятным по сценариям использования и безопасным для детей, пожилых людей и домашних животных. Водно-зелёная среда связана с живыми экосистемами: насекомые, птицы, прибрежная растительность и водные обитатели могут усиливать биоразнообразие, но при плохом уходе, застое воды или нарушенном водообмене часть этих факторов начинает восприниматься как дискомфорт.

Есть и ещё один слой ограничений: дом у воды часто сложнее проектировать, строить и благоустраивать. Нужно учитывать рельеф, уровень грунтовых вод, поверхностный и пиковый сток, состояние берегов, возможные подтопления, охранные зоны, устойчивость подъездов и покрытий, а также влияние участка на водоём и прибрежные местообитания. В материалах «Экоурбаниста» о рисках подтопления, эксплуатации береговых территорий малых рек, очистке городских водоёмов и комплексном водном менеджменте уже разбиралось, почему работа с водой требует не только красивого ландшафтного решения, но и инженерной оценки территории.

Эта логика хорошо знакома городам. Вода становится ресурсом только тогда, когда ею управляют: задерживают, фильтруют, направляют, используют для охлаждения, полива и снижения нагрузки на ливневую инфраструктуру. Для этого работают разные элементы водно-зелёной инфраструктуры: дождевые сады, биофильтрация, проницаемые покрытия, инфильтрационные сооружения, задерживающие бассейны и каскады сооружений ВЗИ.

В «Экоурбанисте» эта тема подробно разбиралась в материалах о том, как водопроницаемые покрытия помогают справляться с ливнями, как экопарковка становится инженерным элементом водно-зелёной инфраструктуры, а также в профессиональном эссе о Новосибирске как «городе-губке».

Для загородных посёлков принцип тот же. Вода становится ценностью не сама по себе, а в системе: с понятным водоотведением, контролем поверхностного и пикового стока, устойчивыми берегами, качественной растительностью, безопасным доступом, сезонными сценариями и оценкой риска наводнения.

Как город возвращает себе качества загородной среды

То, что человек часто ищет за городом, города и отдельные жилые проекты всё чаще пытаются вернуть внутрь городской ткани: воду, тень, зелень, прохладу, контакт с ландшафтом и возможность отдыха рядом с домом.

В «Экоурбанисте» мы уже разбирали такие практические примеры: набережную Приволжского затона в Астрахани, зелёный стилобат ЖК «Ботаника 2» в Екатеринбурге, дождевые сады Перми и проект преобразования Симоновской ветви в экологический коридор Москвы.

В Астрахани благоустройство у жилого квартала выходит за границы локального девелоперского проекта и становится частью городского маршрута у воды.

В Екатеринбурге зелёный стилобат работает как способ компенсировать дефицит земли в плотной застройке и создать для жителей двор-сад над городом.

В Перми дождевые сады рассматриваются не как декоративный элемент, а как часть водно-зелёного каркаса: они помогают работать с дождевым стоком, поддерживать биоразнообразие и превращать парки в действующие экологические пространства.

В Москве похожая логика лежит в основе проекта Симоновской ветви: бывшая инфраструктурная территория может стать линейным парком, где водопроницаемые покрытия, многоярусное озеленение и дождевые сады удерживают воду, очищают сток и формируют экологический коридор.

Больше реализованных и проектных решений можно искать через карту водно-зелёной инфраструктуры «Зелёный компас», где собраны российские кейсы для специалистов, работающих с ВЗИ.

Вместо заключения

Дом у воды действительно может быть сильным преимуществом – и в этом смысле вывод Домклика о более высокой стоимости таких локаций хорошо совпадает с логикой экоурбанистики. Вода, зелень, прохлада, вид, звуковой ландшафт и рекреационные сценарии формируют ту средовую ценность, которую человек часто ищет за пределами города.

Но эта ценность не возникает автоматически. Дом у воды требует понимания ограничений: от рисков подтопления, состояния берегов и качества воды до особенностей благоустройства участка, покрытий, водоотведения и эксплуатации. Преимущество появляется там, где природная близость поддержана грамотным проектированием и возможностью справляться с инженерными и экологическими препятствиями.

Город не обязан проигрывать загороду по этим параметрам. Но для этого вода, зелень, тень, микроклимат и биоразнообразие должны проектироваться как система, а не добавляться в проект на финальной стадии.

Для экоурбанистики это принципиально: природа – не украшение территории и не бонус к недвижимости. Это инфраструктура качества жизни. Её нужно проектировать, защищать, обслуживать и включать в повседневные сценарии так же внимательно, как дороги, инженерные сети и общественные пространства.

Именно эту профессиональную оптику развивают образовательные программы школы «Экоурбанист»: от водно-зелёной инфраструктуры и климатической адаптации городской среды до устойчивого развития территорий и современных подходов к благоустройству. В них природные элементы рассматриваются не как декоративное дополнение к проекту, а как часть профессионального инструментария – для оценки территории, снижения климатических рисков, управления водой и создания мест, где природная ценность становится результатом грамотного проектирования.

Источники

1. Домклик. Как наличие озера или реки рядом с загородным домом влияет на его стоимость.
2. РИА Недвижимость. «Домклик»: озеро повышает стоимость дома почти на 20%.
3. ВЦИОМ. Дача: мечты и реалии.
4. ВЦИОМ. Майские праздники – и как мы их проведём?
5. «Экоурбанист». От застройки к городской инфраструктуре: опыт озеленения и благоустройства набережной Приволжского затона в Астрахани.
6. «Экоурбанист». Не просто решётка с травой: как экопарковка становится инженерным элементом водно-зелёной инфраструктуры.
7. «Экоурбанист». «Зелёное кольцо» Перми: дождевые сады как часть городской экосистемы.

The post Дом у воды стоит дороже. Но что на самом деле покупает человек? first appeared on ЭКОУРБАНИСТ.

Слово редакции

«Экоурбанист» продолжает разговор о водопроницаемых покрытиях как одном из инструментов работы с ливневым стоком, перегревом и высокой долей запечатанных поверхностей в городе. Ранее мы уже разбирали, зачем такие покрытия нужны городской среде и как они помогают включать поверхности в более широкую систему водно-зелёной инфраструктуры.

Экопарковка – частный, но показательный пример этой темы. Её смысл не в том, чтобы просто заменить асфальт «зелёной» решёткой, а в том, чтобы одна и та же городская поверхность выполняла несколько функций одновременно: выдерживала транспортную нагрузку, сохраняла проницаемость, участвовала в работе с водой и оставалась частью озеленённой среды.

Для редакции этот материал важен как продолжение темы водопроницаемых покрытий – уже не в общем виде, а через конкретный прикладной сценарий. Парковки, пожарные проезды, технические подъезды и другие подобные территории обычно воспринимаются как монофункциональные: машина должна проехать или встать, покрытие должно выдержать нагрузку. Но в условиях плотного города этого уже недостаточно. Чем дороже и дефицитнее становится городское пространство, тем важнее, чтобы оно работало не только как транспортная или техническая поверхность, но и как элемент водно-зелёной инфраструктуры.

Именно здесь возникает главный вопрос материала: при каких условиях экопарковка действительно становится многофункциональной системой, а когда остаётся только внешней имитацией «зелёного» решения.

От автора

Поводом для материала стало большое видеоинтервью с Романом Карповым – специалистом, который много лет занимается темой водопроницаемых покрытий, и основателем компании «Экопарковка.ру».

В этом разговоре для меня была важна не только конкретная технология, а более широкая инженерная рамка: почему одни покрытия сохраняют форму и функцию, а другие быстро теряют внешний вид, проседают и перестают работать.

На этот проект редакции обратил внимание Алексей Саянов. В профессиональном обсуждении он выделял его именно как пример подхода, где важна не внешняя «зелёная» картинка, а конструкция: материал, нагрузка, основание, дренаж и эксплуатация. В этом контексте важен и пример парка «Серпантин» в Череповце, который Алексей Саянов приводил в разговоре о водно-зелёной инфраструктуре города: там экопарковка рассматривалась не как декоративное покрытие, а как часть более широкой логики работы с водой и городскими поверхностями.

Отдельно в интервью важна история происхождения технологии. У Романа Карпова экопарковка появляется не сразу как городское благоустройство: его путь к этой теме начался с конно-спортивных полей, где покрытие ежедневно проходит проверку водой, нагрузкой и эксплуатацией. Позже стало понятно, что для города задача во многом похожа: поверхность должна выдерживать нагрузку, пропускать воду и сохранять рабочее состояние.

Именно поэтому в разговоре с Романом Карповым мы обсуждали экопарковку не как отдельную «зелёную» решётку, а как конструкцию. Отсюда – вопросы о происхождении технологии, противоречивой репутации экопарковок, отличии качественной системы от дешёвой имитации и о том, почему водопроницаемое покрытие нельзя рассматривать отдельно от основания, дренажа и обслуживания.

Отдельно возник и неудобный, но важный вопрос: чем профессиональная система отличается от внешне похожих массовых решений. Ответ оказался шире сравнения цен. Экопарковка работает не как отдельная решётка, а как часть конструкции.

Почему экопарковка – это не просто решётка с травой

В бытовом языке экопарковкой часто называют почти любую парковку с травой и решёткой. Для профессионального разговора такого определения недостаточно.

Экопарковка – это водо- и воздухопроницаемая система укрепления поверхности, которая позволяет совместить транспортную нагрузку с частичным сохранением инфильтрации, газообмена и растительного слоя. Иными словами, это не модуль, который можно просто положить на землю, а многослойная конструкция.

В этой конструкции каждый элемент выполняет свою функцию:

1. верхний модуль распределяет нагрузку и защищает поверхность от разрушения;
2. заполнение ячеек формирует рабочий слой – озеленённый, минеральный или комбинированный;
3. несущий слой принимает нагрузку от транспорта;
4. дренирующий слой помогает воде проходить через конструкцию;
5. грунтовое основание определяет, может ли вода уходить в почву или нужен дополнительный отвод;
6. регламент эксплуатации помогает сохранить функцию покрытия после укладки.

Ключевое слово здесь – «встроить»: решётка сама по себе не решает задачи дренажа, нагрузки и устойчивости, а начинает работать только в составе правильно собранной конструкции.

Поэтому две поверхности могут выглядеть почти одинаково, но работать совершенно по-разному. Одна будет сохранять форму и проницаемость. Другая уже через сезон может превратиться в просевший участок с остатками травы.

Именно здесь проходит граница между декоративным благоустройством и инженерным решением.

Откуда пришла технология: конные поля как проверка на прочность

История качественных экопарковок связана не с декоративным озеленением, а с задачами, где поверхность постоянно испытывает нагрузку и контактирует с водой.

Один из источников таких решений – конно-спортивные поля. «Началось всё, как ни странно, с конно-спортивных полей», – рассказывает Роман Карпов. На первый взгляд это неожиданный источник для городской технологии, но именно он хорошо показывает, почему красивой поверхности недостаточно.

Там одновременно действуют несколько факторов: динамическая нагрузка, увлажнение, уплотнение, риск превращения верхнего слоя в грязь и необходимость сохранить ровность покрытия.

Без дренажа и устойчивой конструкции поверхность быстро разрушается. Поэтому в конно-спортивной практике начали развиваться системы, которые армируют основание, удерживают верхний слой и позволяют воде уходить через конструкцию, а не задерживаться на поверхности.

В этой логике решётка – не декоративная сетка, а каркасный элемент многослойного покрытия.

Позже этот принцип был перенесён в городскую среду, где задача изменилась только внешне: вместо лошадей – автомобили, вместо спортивного поля – дворовая территория, пожарный проезд или парковочная зона.

Но базовый вопрос остался тем же: как сохранить поверхность проницаемой и при этом устойчивой под нагрузкой.

Почему экопарковки часто не работали

Негативное отношение к экопарковкам во многом сформировалось из-за упрощённого применения технологии.

На рынке появились лёгкие и дешёвые решения, которые воспроизводили внешний образ экопарковки, но не всегда были рассчитаны на реальные условия эксплуатации.

Экономили на материале, упрощали геометрию, игнорировали основание, не учитывали дренаж, применяли покрытие там, где оно не подходило по нагрузке или режиму движения.

В результате пользователи сталкивались не с инженерной системой, а с её слабой копией.

Важно: речь не о том, что любое недорогое решение автоматически плохое.

Проблема в другом: экопарковку часто пытались собирать по принципу внешнего сходства. Есть решётка, есть трава – значит, «получилась экопарковка».

Но в инженерной логике так не работает. «Мы поняли, что решётка решётке рознь, пирог разный под неё», – говорит Роман Карпов. Это один из ключевых выводов разговора.

У разных материалов, геометрий и нагрузочных сценариев должны быть разные конструктивные решения. Нельзя взять один универсальный «пирог» и применять его для любой решётки, любого грунта, любой нагрузки и любого режима эксплуатации.

Именно это во многом и дискредитировало технологию: не сама экопарковка, а её упрощённое применение.

Из чего складывается работающая система

Если причина многих неудачных экопарковок – не сама технология, а её упрощённое применение, следующий вопрос становится практическим: из чего складывается система, которая действительно работает?

Здесь важно смотреть не только на верхний модуль и не только на внешний вид покрытия. Работоспособность экопарковки определяется сочетанием материала, геометрии, основания, водного режима, сценария использования и последующего обслуживания.

На что смотреть при выборе экопарковки

В практическом выборе важны несколько параметров.

• Материал – от него зависят прочность, устойчивость к нагрузкам, поведение при перепадах температур и долговечность покрытия.
• Масса и жёсткость модуля – влияют на то, как покрытие ведёт себя при подвижках основания и регулярной нагрузке.
• Геометрия – форма ячеек, нижняя поверхность, система соединения и опирания определяют, как распределяется нагрузка и насколько стабильно работает покрытие.
• Тип заполнения – ячейки могут заполняться растительным грунтом, щебнем, гравием или комбинироваться с другими материалами. От этого зависит внешний вид, водный режим и эксплуатационная устойчивость покрытия.
• Основание – даже прочный модуль не компенсирует плохо подготовленные нижние слои. Если основание не рассчитано, покрытие может проседать, заиливаться или терять проницаемость.
• Сценарий использования – постоянная парковка, редкий пожарный проезд, технический подъезд и пешеходная зона требуют разных решений.
• Обслуживание – без понятного режима эксплуатации система может потерять функцию даже при качественном проекте.

Не модуль сам по себе, а конструкция

На примере газонной решётки МультиДренаж ПЛЮС Роман Карпов показывает, какие характеристики становятся принципиальными: материал, масса, геометрия, соединение элементов, допустимая нагрузка, возможность работы с разными типами заполнения и применение в разных сценариях – от парковочных мест до пожарных проездов.

При этом важно не сводить разговор к сравнению отдельных товарных карточек. Профессиональный вопрос звучит иначе: в какой конструкции будет работать конкретный модуль и соответствует ли он реальной нагрузке участка.

Отдельно Роман Карпов говорит о различии материалов:

«Их три типа основных: бетонные, пластиковые и композитные. Это полимер-песчаный композит».

Для неспециалиста это может звучать как техническая деталь. Но на практике именно материал, масса, геометрия и система соединения во многом определяют, будет ли покрытие сохранять форму и выдерживать эксплуатацию.

Поэтому сравнивать такие решения только по цене некорректно. В стоимости отражается не только сам модуль, но и материал, прочность, устойчивость к нагрузке, испытания, конструктивная логика и ответственность за применимость решения.

Почему же нельзя просто «положить решётку»?

Одна из распространённых ошибок – считать, что качество экопарковки определяется только верхним модулем. На практике даже хороший модуль не компенсирует плохо подготовленное основание.

Конструктивные разрезы водопроницаемого мощения

Перед применением такого покрытия нужно ответить на несколько вопросов:

• какова несущая способность грунта;
• как вода будет уходить после дождя;
• достаточна ли водопроницаемость основания;
• какой транспорт будет заезжать на покрытие;
• будет ли это постоянная парковка, редкий пожарный проезд или технический подъезд;
• как территорию будут убирать зимой;
• кто будет отвечать за обслуживание.

Если эти вопросы не решены, экопарковка остаётся набором материалов. Если решены – становится инженерным элементом территории.

Это особенно важно для водно-зелёной инфраструктуры, где каждый элемент должен быть связан с остальными. Экопарковка может принять часть дождевой воды, но не заменяет дождевой сад, биоканаву или полноценную систему водоотведения.

Например, парковочная зона может быть выполнена как водопроницаемое покрытие, а избыточный сток с прилегающих твёрдых поверхностей направлен в дождевой сад или озеленённое понижение. Подробнее о таких решениях мы писали в материале «Рекомендации по устройству дождевых садов в умеренном климате».

В этом и заключается логика водно-зелёной инфраструктуры: не один универсальный элемент, а система взаимодополняющих решений.

Где экопарковка действительно уместна

Экопарковка хорошо работает там, где нужно совместить проницаемость и несущую способность, но нет постоянного интенсивного движения на высокой скорости.

Типичные сценарии:

• парковочные места для легковых автомобилей;
• дворовые парковки;
• пожарные проезды;
• технические подъезды;
• территории у общественных зданий;
• парковки сотрудников и посетителей;
• сервисные зоны, где важно не запечатывать почву полностью;
• участки, где покрытие должно быть визуально и функционально связано с озеленением.

Особенно показательны пожарные проезды.

Это хороший пример конфликта между экологической задачей и нормативной эксплуатацией. С одной стороны, такая территория может использоваться редко. С другой – в нужный момент она должна выдержать тяжёлую технику.

Обычный газон такой нагрузки не выдержит. Асфальт полностью запечатает поверхность. Качественно спроектированная экопарковка может стать компромиссом: сохранить проницаемость и при этом обеспечить требуемую несущую способность.

Но это справедливо только для правильно рассчитанной конструкции: сама по себе трава не мешает проезду техники, но несущую способность обеспечивает не она, а основание, модуль и весь «пирог» покрытия.

В этой фразе хорошо видна логика технологии: важна не имитация газона и не эффект «зелёной картинки», а возможность выполнить эксплуатационную задачу и одновременно не превращать редкопосещаемую техническую зону в полностью непроницаемую поверхность.

Где лучше выбрать другое решение

Не менее важно понимать, где экопарковка не будет оптимальным решением.

Она не должна автоматически появляться на всех свободных участках только потому, что выглядит экологично.

Такое решение может быть неуместно:

• на участках с интенсивным транспортным потоком;
• на основных пешеходных маршрутах;
• в местах, где требуется ровное, универсально доступное покрытие;
• там, где обслуживание невозможно или не предусмотрено;
• на участках с неподходящими грунтами без дополнительного инженерного решения;
• в зонах, где загрязнённый сток требует отдельной очистки, а не только инфильтрации;
• в местах, где зелёное заполнение невозможно поддерживать в рабочем состоянии.

Это не слабость, а нормальная граница применения технологии: водно-зелёная инфраструктура как раз и требует точного подбора решений. Где-то уместна экопарковка, где-то – пористое мощение, где-то – дождевой сад, а где-то – традиционное твёрдое покрытие с организованным отводом воды.

Профессиональный подход начинается не с желания применить «зелёное» решение везде, а с умения определить: здесь оно нужно, а здесь – нет.

Эксплуатация: главный забытый слой технологии

Экопарковка не заканчивается после укладки.

В отличие от асфальта или бетонной плитки, особенно в озеленённом варианте, это более «живая» система. Ей нужен режим эксплуатации.

Минимально важно: не перегружать покрытие сверх проектного сценария; не использовать его как постоянную зону интенсивного маневрирования тяжёлой техники, если это не заложено в конструкцию; следить за заполнением ячеек; поддерживать растительный слой; не допускать заиливания; аккуратно организовывать зимнюю уборку; не разрушать модуль ковшами и жёсткими металлическими ножами; учитывать, как песок, реагенты и мелкие частицы влияют на проницаемость.

Особенно показателен вопрос зимнего обслуживания. «Обязательно оставлять наст, не счищать до травы», – говорит Роман Карпов. Эта фраза звучит бытово, но хорошо объясняет специфику технологии: озеленённая экопарковка не должна обслуживаться как бетонная площадка. Если зимой счищать снег до травы, работать жёстким ковшом, повреждать модуль и растительный слой, система быстрее теряет и внешний вид, и функциональность.

Роман Карпов добавляет ещё одну практическую деталь:

«Резиновая накладка на ковш тоже решает многие проблемы».

Именно эксплуатация часто определяет, будет ли покрытие работать спустя несколько лет.

Можно сделать качественный проект, уложить прочный модуль, правильно подготовить основание – и всё равно потерять функцию, если дальше покрытие обслуживается как обычная техническая площадка.

Поэтому у экопарковки должен быть не только проект, но и регламент эксплуатации.

Почему адаптация к российским условиям имеет значение

Многие технологии водопроницаемых покрытий приходили в российскую практику из европейского опыта. Но простое копирование решений работает не всегда.

Российская эксплуатация – это перепады температур, циклы замораживания и оттаивания, снег, механизированная уборка, реагенты, разная культура обслуживания и часто более жёсткий режим использования территорий, чем предполагала исходная модель.

Поэтому технология должна быть адаптирована не только по форме модуля, но и по материалу, прочности, геометрии, типам основания, сценариям применения и требованиям к эксплуатации.

В этом смысле качественная экопарковка – не просто импортированная идея и не декоративный приём. Это инженерная система, которая должна быть проверена в конкретном климатическом, эксплуатационном и управленческом контексте.

Именно поэтому вопрос «чем это отличается от массовой решётки» нельзя свести только к цене. Отличается не только изделие, но и подход: от материала и конструктивной логики до понимания, где, как и при какой нагрузке система должна работать.

Как экопарковка встраивается в водно-зелёную инфраструктуру

Водно-зелёная инфраструктура работает не отдельными объектами, а связями между ними.

В такой системе экопарковка может выполнять несколько функций:

1. она снижает долю полностью непроницаемых покрытий;
2. позволяет части воды проходить через конструкцию, а не сразу уходить поверхностным стоком;
3. может работать в связке с другими элементами водного менеджмента: дождевыми садами, озеленёнными понижениями, биоканавами, накопительными и фильтрующими слоями;
4. помогает включить в экологическую работу территории, которые обычно считались сугубо техническими: парковки, подъезды, проезды, сервисные зоны.

И это, пожалуй, её главное значение: экопарковка не делает город «зелёным» сама по себе, но позволяет перестать воспринимать парковочные и технические покрытия как территории, неизбежно потерянные для природных процессов.

Современный город нуждается не только в большем количестве озеленения. Ему нужны поверхности, которые могут выполнять несколько функций одновременно: выдерживать нагрузку, работать с водой, снижать запечатанность почвы и оставаться эксплуатационно понятными.

Что в итоге важно понять

Экопарковка – не универсальное покрытие и не декоративная альтернатива асфальту.

Это инженерный инструмент, который работает только при соблюдении нескольких условий: правильно выбранный сценарий применения, качественный модуль, рассчитанное основание, понимание водного режима участка, связь с другими элементами водно-зелёной инфраструктуры и дальнейшее обслуживание.

Профессиональное обсуждение экопарковок постепенно смещается от внешнего вида к конструкции, нагрузкам и эксплуатации.

Упрощённые решения могли создать у заказчиков ощущение, что экопарковки не работают. Но зрелая практика показывает другое: работает не «решётка», а система.

Поэтому вопрос сегодня не в том, нужны ли экопарковки городу, а в том, где они действительно уместны, как они спроектированы и кто отвечает за их эксплуатацию.

Для водно-зелёной инфраструктуры это принципиально: современному городу нужны не просто зелёные элементы, а покрытия, которые умеют выполнять больше одной функции. Экопарковка – один из таких элементов, если она сделана как технология, а не как имитация.

The post Не просто решётка с травой: как экопарковка становится инженерным элементом водно-зелёной инфраструктуры first appeared on ЭКОУРБАНИСТ.

Слово редакции

Качество воздуха – одна из тех характеристик городской среды, которые долго оставались для жителей почти невидимыми. Человек может увидеть дым, почувствовать запах гари или пыли, но без системы измерений трудно понять масштаб загрязнения, направление его распространения и связь с конкретными городскими процессами: транспортом, промышленными зонами, плотностью застройки, дефицитом зелёных коридоров.

При этом сегодня качество воздуха всё меньше остаётся периферийной экологической темой. В России действует федеральный проект «Чистый воздух», направленный на улучшение качества жизни в городах-участниках за счёт снижения выбросов опасных загрязняющих веществ в атмосферный воздух, а также развивается ФГИС «Экомониторинг» – государственная цифровая система, которая должна объединять данные экологического мониторинга, в том числе по состоянию атмосферного воздуха.

Для «Экоурбаниста» этот материал важен именно как пример перехода от общего экологического беспокойства к инструментальному разговору о данных. Спутниковый мониторинг не заменяет наземные посты и лабораторные измерения, но позволяет увидеть городскую атмосферу в другом масштабе – как динамичную систему, на которую влияют планировочная структура, транспортная нагрузка, промышленные объекты и природные условия.

Такой анализ особенно важен для лидеров городского устойчивого развития: архитекторов, урбанистов, девелоперов, представителей администраций и производителей решений для городской среды. Он показывает, что устойчивый город – это не только благоустройство и зелёные пространства, но и способность измерять последствия управленческих решений, видеть риски и работать с качеством среды на основе проверяемых данных.

От автора

Когда в апреле 2026 года после атаки на нефтебазу в Туапсе жители начали публиковать фотографии густого дыма над городом, возник типичный для России вопрос: что происходит с качеством воздуха и какие риски это создаёт для здоровья жителей?

Официальные данные мониторинга в таких ситуациях появляются не всегда оперативно. Где-то нет автоматических станций наблюдения, где-то данные закрыты, а иногда измерения просто не успевают фиксировать пик загрязнения. К слову, в Туапсе нет ни одного открытого стационарного поста Росгидромета с публичными данными.

Но сегодня у горожан, исследователей и урбанистов появился другой инструмент – спутниковый мониторинг атмосферы.

Современные спутники при благоприятных условиях позволяют буквально «увидеть» загрязнение воздуха из космоса: от выбросов оксидов азота над магистралями до сернистых соединений, возникающих после промышленных аварий и лесных пожаров. И это меняет сам подход к экологическому управлению городами.

Почему проблема качества воздуха в России до сих пор «невидимая»

Большинство измерений качества воздуха в России по-прежнему основано на наземных постах наблюдения. По данным Росгидромета, регулярный мониторинг ведётся лишь в части российских городов – в 223 городах на 653 пунктах наблюдения. Для страны с высоким уровнем урбанизации это означает огромные «слепые зоны».

Даже там, где станции есть, возникают проблемы:

• сеть наблюдений покрывает только отдельные точки;
• часть оборудования технически устарела;
• измерения часто проводятся периодически, а не непрерывно;
• жители редко имеют доступ к данным в режиме реального времени.

Для городской среды это критично. Воздух не существует в границах одного перекрёстка или одного поста мониторинга. Загрязнение переносится ветром, концентрируется в низинах, задерживается плотной застройкой, усиливается транспортными потоками и промышленными выбросами.

Именно поэтому современные исследования всё чаще используют ДЗЗ – дистанционное зондирование Земли.

Как спутник «видит» загрязнение воздуха

Одним из главных инструментов глобального атмосферного мониторинга стал спутник Sentinel-5P с сенсором TROPOMI. Это европейский инструмент, созданный для ежедневного глобального мониторинга химического состава тропосферы: каждый день он покрывает всю поверхность Земли с 2018 года.

TROPOMI позволяет отслеживать ряд веществ и параметров, значимых для оценки качества воздуха:

• диоксид азота (NO₂) – главный маркер автомобильных и промышленных выбросов;
• диоксид серы (SO₂) – индикатор работы металлургических предприятий и нефтепереработки;
• монооксид углерода (CO) – продукт неполного сгорания, включая пожары;
• формальдегид (HCHO) – показатель, связанный с выбросами химических производств и горением;
• аэрозольный индекс – показатель присутствия в атмосфере дыма, пыли, копоти.

Данные доступны для анализа в том числе через облачную платформу Google Earth Engine. Пространственное разрешение – около 3,5 × 7 км² на пиксель: этого достаточно, чтобы увидеть город целиком; такие данные особенно информативны для отслеживания динамики крупных событий.

Спутник измеряет не воздух «у земли», а загрязнение во всём столбе тропосферы. Это важно: мы видим общую картину городской атмосферы, а не отдельную точку возле станции мониторинга.

Для урбанистов это особенно ценно.

Спутниковые данные позволяют анализировать:

• влияние транспортных коридоров;
• эффект промышленных зон;
• роль озеленения;
• перенос загрязнений между районами;
• влияние плотности застройки на рассеивание загрязнений.

Туапсе: когда спутниковых данных недостаточно

Во время пожара на нефтебазе в Туапсе жители могли наблюдать густой шлейф дыма, но полноценной публичной картины загрязнения воздуха практически не было. Именно такие ситуации обычно кажутся идеальными для спутникового мониторинга: если наземных данных недостаточно, независимый источник наблюдений может помочь оценить масштаб события.

Однако пример Туапсе показывает и важное ограничение метода. В периоды первых атак над территорией была облачность, поэтому спутниковые данные не дали полноценной картины именно в тот момент, когда загрязнение могло быть наиболее заметным. В последующие эпизоды сигнал фиксировался слабо и оказался недостаточно показательным для уверенных выводов.

Это не отменяет возможностей TROPOMI, но показывает, что спутниковый мониторинг зависит от условий наблюдения. При благоприятной видимости данные позволяют:

• фиксировать повышение концентраций SO₂ и аэрозолей;
• отслеживать распространение дымового шлейфа;
• анализировать направление переноса загрязнения по ветру;
• оценивать масштаб события в региональном контексте.

Диоксид серы (SO₂) – прямой индикатор сгорания нефтепродуктов. При горении нефтепродуктов концентрация SO₂ над городом может резко возрастать, а затем рассеиваться в зависимости от ветра. Аэрозольный индекс позволяет фиксировать присутствие в атмосфере дыма, пыли и копоти, а монооксид углерода (CO) хорошо показывает зону распространения продуктов горения при наличии ветра.

Но спутник не заменяет лабораторные измерения и наземные станции. Он не может точно сказать, какие именно резервуары горели и какова была концентрация загрязняющих веществ в конкретном дворе. А при облачности или слабом сигнале может не дать достаточной картины даже по крупному событию.

Именно поэтому кейс Туапсе важен не как пример всесильности спутникового мониторинга, а как напоминание о необходимости комплексной системы наблюдений. Облачность может снижать точность измерений или полностью закрывать данные по отдельным территориям и датам. Кроме того, спутник не всегда способен определить конкретный источник загрязнения: кто именно внёс вклад в загрязнение атмосферы – ТЭЦ, завод или транспорт. Есть и ограничения по времени: полноценные данные Sentinel-5P доступны только с 2018 года.

Когда наземный мониторинг отсутствует, недоступен или вызывает сомнения, спутниковые данные могут стать инструментом общественного контроля. Но максимальную ценность они дают в сочетании с наземными измерениями, открытыми данными и оперативной коммуникацией с жителями.

Влияние COVID-19 на качество воздуха

Один из самых наглядных примеров возможностей TROPOMI – история Москвы в 2019–2021 годах.

В исследовании автора статьи, опубликованном в журнале MDPI, анализировались спутниковые данные TROPOMI по крупнейшим городам России. Особенно интересной оказалась динамика NO₂ – одного из главных маркеров транспортного загрязнения.

Диоксид азота над Москвой – соединение, которое образуется прежде всего при работе двигателей внутреннего сгорания и тепловых электростанций. В 2020 году он снизился на 41 % относительно 2019-го. Это самое сильное падение среди всех 78 городов исследования и один из наиболее резких результатов среди всех исследованных городов мира в тот период.

Что произошло в 2020 году? Москва встала. Автомобили остались во дворах, офисы опустели, производства сократили активность. И сразу – без единого нового фильтра и без новых проектов озеленения – воздух над городом стал чище почти вдвое по ключевому показателю.

В 2021 году, когда ограничения были сняты и город вернулся к привычному ритму, концентрация NO₂ восстановилась. Разрыв между годами практически сгладился.

Этот эксперимент, пусть и вынужденный, стал лучшим доказательством того, что именно транспортные и промышленные выбросы, а не «фоновое» загрязнение, определяет качество воздуха в мегаполисе.

Среднее снижение NO₂ по 78 городам России составило − 30,7 %. Диоксид серы по всей выборке снизился лишь на 7 %: он связан с промышленным производством, которое даже в локдаун не останавливалось полностью. Формальдегид и монооксид углерода практически не изменились: их источники – лесные пожары и химические производства – не зависят от того, остаются ли люди дома.

Для урбанистов здесь важен не только экологический вывод, но и пространственный.

Городская структура напрямую влияет на загрязнение воздуха:

• маятниковая миграция увеличивает транспортные выбросы;
• сверхконцентрация рабочих мест создаёт пики загрязнения;
• недостаток зелёных коридоров напрямую влияет на качество воздуха в отдельных районах.

Поэтому современные концепции городской среды, например, принцип «15-минутного города», становятся не только социальной, но и экологической стратегией.

Сегодня атмосферу можно анализировать в масштабе всей городской ткани.

Это особенно важно для:

• быстрорастущих агломераций;
• промышленных городов;
• территорий с конфликтом между жилой и индустриальной функцией;
• городов с высокой автомобильной нагрузкой.

Спутниковые данные позволяют сравнивать города между собой (этому посвящено отдельное исследование автора), отслеживать динамику по годам и выявлять пространственные закономерности загрязнения.

Например:

• где воздух ухудшается из-за транспорта;
• как влияет строительство новых магистралей;
• какие районы сильнее подвержены накоплению выбросов;
• насколько эффективно озеленение и водно-зелёный каркас помогают рассеиванию загрязнений.

Что ещё можно мониторить из космоса

Сегодня спутниковый мониторинг уже используется далеко не только для оценки городского смога.

С помощью ДЗЗ можно отслеживать:

Лесные пожары. Спутники фиксируют дымовые шлейфы и распространение аэрозолей на тысячи километров. Здесь показательно исследование КБ Стрелка о динамике лесных пожаров в 2021 году.

Промышленные аварии. Выбросы SO₂ и других соединений после аварий на НПЗ и металлургических предприятиях.

Мониторинг промышленных предприятий. SO₂ и HCHO являются характерными маркерами металлургических, нефтехимических и целлюлозно-бумажных производств. Динамика их концентраций позволяет понять, работает ли предприятие в штатном режиме, запускает ли дополнительные мощности и в каком направлении распространяются выбросы.

Метановые выбросы. Спутниковый мониторинг позволяет отслеживать концентрации метана (CH₄) – одного из ключевых парниковых газов, особенно актуального для нефтегазовой инфраструктуры, полигонов отходов и коммунального хозяйства.

При этом отдельные очаги повышенных концентраций метана наблюдаются и в северных районах вне городских поселений, что связано с природными процессами, в том числе с таянием многолетнемёрзлых пород на фоне роста среднегодовой температуры и последующим высвобождением метана из природных резервуаров.

Пылевые бури и зольное загрязнение. Это актуально для промышленных и засушливых регионов.

Сравнение городов. Возможность ежегодно сравнивать концентрации загрязнителей в любом российском городе открывает путь к «экологическому рейтингу» муниципалитетов – независимому, основанному на единой методологии, а не на ведомственных отчётах.

Город будущего – это город, который умеет видеть свой воздух

Главный вывод последних лет заключается в том, что загрязнение воздуха перестало быть «невидимой» проблемой. Сегодня отдельные параметры качества городской среды можно оценивать оперативно и в регулярной динамике – даже там, где рядом нет государственной станции мониторинга.

Для урбанистики это принципиально новый уровень данных.

Воздух становится измеряемым параметром городского развития, таким же, как транспорт, плотность застройки или доступность инфраструктуры.

И, возможно, именно это станет главным изменением ближайших лет: жители городов начнут требовать не только красивых общественных пространств, но и права видеть, чем они дышат.

The post Воздух, который видно из космоса: как спутники помогают следить за его качеством в городах first appeared on ЭКОУРБАНИСТ.