Почему конференция, начавшаяся в 2018 году как международная научная площадка, сегодня всё больше объединяет науку, городское управление и практику? Зачем на территории кампуса РУДН уже расставлены ловушки для почвенной фауны? Как исследовательская идея, впервые представленная на конференции, спустя несколько лет может превратиться в реальный городской проект? И почему связи между учёными иногда оказываются устойчивее политического контекста?

Об этом – в интервью со студентами кафедры массовых коммуникаций.

От городских почв к SSC: как всё начиналось

– Впервые конференция прошла в 2018 году. История ее появления достаточно любопытная.

В тот период мы активно участвовали в различных международных, в том числе европейских, проектах. Один из проектов Erasmus+ Jean Monnet Projects был ориентирован в том числе на проведение международных мероприятий разного уровня – конференций, мастер-классов и других форматов.

За год до первой SSC мы провели большой Международный конгресс по городским почвам SUITMA 9. Она фактически имела статус конгресса и прошла очень успешно. После этого мы решили продолжить, но расширить тематику и не ограничиваться только городскими почвами.

Так появилась конференция Smart and Sustainable Cities – «Умные и устойчивые города».

2018 год получился очень насыщенным. Было много зарубежных участников. Например, прошёл телемост Москва – Нью-Йорк, во время которого обсуждались подходы к управлению городскими почвами и зелёной инфраструктурой.

Состоялся круглый стол с Антоном Кульбачевским, который тогда возглавлял Департамент природопользования и охраны окружающей среды Москвы. Было много других событий.

Конференция прижилась. С тех пор мы проводим ее раз в два года.

В 2020 году она пришлась на пандемию и, можно сказать, едва не закончилась, только начавшись. Но мы всё-таки провели ее онлайн. Потом постепенно вернулись к очному взаимодействию.

При этом сама конференция от раза к разу немного меняет тематический фокус. Smart and Sustainable Cities остаётся общей рамкой, а каждая конференция получает свою ключевую тему.

В 2026 году это Nature-based solutions for a healthy city – «Природные решения для здорового города».

«Конференция меняется вместе с ситуацией, повесткой и аудиторией, но при этом сохраняет свою основу».

От научной конференции к разговору о реальном городе

– Изначально она в большей степени была ориентирована на международное научное сообщество, в том числе на западные страны. Если посмотреть сборники трудов предыдущих конференций, среди авторов постоянно встречались представители Италии, США, Германии, Франции и других стран.

Потом началась пандемия, и произошел переход из офлайна в онлайн. Обратно возвращаться тоже оказалось непросто. В результате какое-то время закрепился гибридный формат.

Сейчас мы стараемся постепенно сокращать онлайн-составляющую и возвращаться к полноценному живому общению. Но там, где дистанционное участие действительно необходимо, такая возможность остаётся.

Меняется и аудитория.

Конференция изначально была научно-практической и такой остаётся, но постепенно в ней становится больше практической и управленческой составляющей.

В этом году мы впервые проводим ее фактически совместно с Департаментом природопользования и охраны окружающей среды Москвы. Раньше представители Департамента и других органов власти регулярно участвовали в конференции как спикеры, а теперь речь идет уже о полноценном совместном мероприятии.

С одной стороны, это подтверждает статус конференции. С другой – влияет на повестку.

Мы стараемся дополнять фундаментальные научные исследования вопросами практического применения, разработки нормативных документов, управления городской средой.

При этом международная составляющая сохраняется. Среди участников и спикеров есть представители Индии, Китая, Ирана, США и других стран.

Ловушки в кампусе, мастер-классы и постеры: как на SSC изучают город

– Да. Мы постоянно пробуем что-то новое.

Традиционная научная конференция – это прежде всего секции и круглые столы.

Секция предполагает понятную модель: один человек рассказывает, остальные слушают, после чего остаётся некоторое время для вопросов.

Круглый стол – уже более живая дискуссия.

А начиная с конференции 2024 года мы стали активно пробовать еще один формат – мастер-классы. Здесь участники не просто слушают или обсуждают, а сами что-то делают.

Например, в этом году пройдёт мастер-класс по изучению почвенной фауны. Почвенная фауна – это организмы, которые живут в почве: черви, коллемболы и многие другие.

Мастер-класс рассчитан на два дня.

«Мы уже расставили ловушки для мониторинга почвенной мезофауны на территории кампуса РУДН. Участники будут ходить по кампусу, собирать материал, определять и идентифицировать организмы».

При этом это не просто полевая практика. Исследование напрямую связано с понятием здоровья почвы и, шире, с экологической повесткой.

«Это возможность не просто поговорить, а что-то сделать руками».

Думаю, в дальнейшем будут появляться и другие новые форматы.

– Классическая научная конференция обычно предполагает два основных вида представления результатов: устный и постерный, или стендовый, доклад.

При устном выступлении человек выходит к аудитории, рассказывает о своей работе, после чего слушатели могут задать вопросы. У нас предусмотрены 15-минутные слоты: примерно 12 минут на выступление и около трех минут на вопросы.

Постерный формат устроен иначе.

Участники заранее готовят постеры с основными результатами работы. Во время постерной сессии авторы находятся рядом со своими стендами, а остальные участники могут подходить, изучать материалы, задавать вопросы и обсуждать работу.

Получается гораздо более плотная интерактивная коммуникация.

Мы во многом ориентировались на опыт крупных международных конференций, в частности Генеральной ассамблеи European Geosciences Union (EGU), где постерный формат очень развит.

В этом году мы решили совместить постерную сессию с фуршетом. Будут напитки, лёгкие закуски, а обсуждение будет происходить непосредственно вокруг постеров.

Это позволяет сделать знакомство и профессиональное общение менее формальными.

«Конференции проводятся не только ради передачи информации. Не менее важная их часть – профессиональное общение и нетворкинг».

Что исследуют на SSC: от IoT до городского микроклимата

– Я бы не стал разделять постерные и устные доклады по содержанию. В обоих форматах представляются и результаты исследований, и результаты проектной деятельности. Отличается прежде всего способ коммуникации.

Был, например, интересный блок, связанный с IoT-сенсорами – датчиками, работающими на основе технологий интернета вещей.

Часть работ была посвящена мониторингу качества воздуха, но такие устройства позволяют измерять параметры микроклимата и другие характеристики городской среды.

Получался интересный синтез технологической, инженерной и экологической составляющих. Были представлены авторские разработки датчиков и примеры их использования для задач городской экологии и экологического мониторинга.

Были хорошие проекты, связанные с citizen science – гражданской или волонтерской наукой. В том числе работы по биоразнообразию и состоянию городских газонов.

Традиционно много сильных исследований посвящено климатическому и микроклиматическому моделированию, оценке температурного комфорта.

И особенно важно, что некоторые из этих исследований впоследствии получают уже прикладное продолжение.

«Первая искра»: как идея с конференции становится реальным проектом

– Да. Здесь можно вернуться к самой первой конференции 2018 года.

Тогда на круглом столе с руководителем Департамента природопользования мы впервые представили концепцию TreeTalker – специальных IoT-устройств, которые устанавливаются на деревья и позволяют получать данные об их состоянии.

С тех пор прошло уже много времени. У нас был большой семилетний проект Российского научного фонда, были проекты с Департаментом природопользования. Технология получила дальнейшее развитие, появилась практика ее применения в разных городах России.

Но одним из своеобразных «спусковых крючков» для дальнейшего развития этой идеи, особенно для ее внедрения в городскую практику, стала именно конференция 2018 года.

«Конференция может создать первичный интерес, первую искру, из которой потом вырастает научный или прикладной проект».

Студенты и 3MUGIS: обучение, которое становится практикой

– Мы не делим участников на студентов и не студентов. Это не студенческая конференция, но молодежи на ней достаточно много: есть студенты, аспиранты, молодые учёные.

Навскидку я бы сказал, что студентов среди участников может быть порядка 10–15 процентов.

При этом параллельно с конференцией традиционно проходит международная летняя школа 3MUGIS. Она появилась даже раньше SSC – первая школа состоялась в 2017 году. Конференция проходит раз в два года, а школа – ежегодно, поэтому в этом году состоится уже десятая школа.

Полное название – 3MUGIS: Management, Monitoring and Modelling of Urban Green Infrastructures and Soils.

Вот этот формат уже непосредственно ориентирован прежде всего на студентов, аспирантов и молодых ученых.

У школы очень большая проектная составляющая.

Программа делится на теоретическую, практическую, полевую и проектную части. В первые дни участники получают очень интенсивный объем информации от сильных экспертов. Затем несколько дней они могут участвовать в самой конференции и параллельно работают над собственными проектами.

– Мы делим участников на три группы и стараемся смешивать их по опыту, профессиональному бэкграунду и географии: кто откуда приехал, кто какими навыками обладает.

Каждая группа получает отдельный тематический проект с исходными данными, целями и задачами.

В этом году один проект связан с северными территориями, второй – непосредственно с кампусом РУДН, третий – с парком в Ростове-на-Дону.

В результате команда, участники которой изначально могли вообще не знать друг друга, должна не только решить поставленную задачу, но и по ходу работы освоить навыки командного взаимодействия.

В последний день школы команды представляют проекты экспертам, в том числе специалистам, которые непосредственно работают с соответствующими территориями или тематиками.

То есть это достаточно прикладная история.

В этом году в проектной части активно участвует и Департамент природопользования Москвы. В частности, они готовы рассматривать проект, связанный с Москвой, не просто как учебное упражнение, а как серьёзную экспресс-работу.

«Возможно, какие-то из предложенных студентами решений впоследствии смогут найти применение и в реальной практике».

Научная дипломатия: связи, которые оказываются устойчивее обстоятельств

– Мне кажется, здесь нужно говорить шире.

Любая научная конференция и наука в целом играют достаточно большую роль в научной дипломатии.

Международные отношения между государствами могут складываться по-разному, а конференции сохраняют фундаментальную ценность обмена информацией и формирования профессиональных связей.

В этом смысле SSC, наверное, принципиально не отличается от других международных научных конференций.

Но есть особенность РУДН. Наш университет, институт и научный центр изначально ориентированы на международный уровень – и с точки зрения качества исследований, и с точки зрения профессионального общения. Поэтому здесь международная составляющая, возможно, проявляется особенно сильно.

Конференция дает площадку для выстраивания международного взаимодействия.

При этом крупные международные отношения определяются на высоком уровне принятия решений, а горизонтальные профессиональные связи ученых гораздо устойчивее.

«Связи, которые формируются на научных конференциях, как правило, сохраняются независимо от меняющегося внешнего контекста».

Мы видим это и по количеству стран и зарубежных специалистов, которые представлены на конференции в этом году.

Наверное, в этом и состоит один из важных вкладов подобных мероприятий: они помогают создавать и сохранять профессиональные международные коммуникации.

Чего ждать от SSC-2026: климат, гидрология и новые участники диалога

– Прямо сейчас очень много срочных организационных вопросов, которые требуют оперативного решения. Поэтому спокойно сесть и философски подумать о том, что принесет конференция, пока особенно не получается.

Но программа и состав участников уже известны, и по содержанию эта конференция точно не уступит предыдущим.

По уровню междисциплинарности она, возможно, будет даже сильнее.

У нас очень серьёзный блок, связанный с климатом и гидрологией. В предыдущие годы эти направления тоже присутствовали, но сейчас они получили самостоятельное развитие.

Поэтому я жду хорошей междисциплинарной научной дискуссии.

Одновременно в программе много прикладных докладов и участников, которые приходят не из академической среды. Это представители ландшафтных и архитектурных бюро, специалисты, занимающиеся практикой городского управления, представители городских служб.

Их в этом году будет больше, чем раньше.

«Это меняет структуру диалога и заставляет искать общий язык не только внутри академического сообщества».

Я также жду, что на хорошем уровне пройдут мастер-классы. В 2024 году это была в некотором смысле проба пера, а сейчас, судя по количеству зарегистрировавшихся, это уже полноценная часть конференции.

Мне самому интересно посмотреть и на процесс, и на результаты. Например, узнать, что участники мастер-класса обнаружат, исследуя почвенную мезофауну кампуса РУДН.

Отдельно мы запустили мастер-класс по урбопсихологии. Для конференции это достаточно свежая тема, и мне самому было бы интересно его послушать.

В целом я думаю, что мы хорошо пообщаемся. Где-то встретимся со старыми друзьями и коллегами, с которыми давно работаем, в том числе зарубежными. Где-то обязательно откроем для себя что-то новое.

Думаю, будет очень интересно.

– Вам спасибо.

The post «Конференция может дать первую искру»: Вячеслав Васенёв — о SSC-2026, городской экологии и научной дипломатии first appeared on ЭКОУРБАНИСТ.

Накануне нового учебного года «Экоурбанист» возвращается к разговору о профессиональном образовании и основаниях современной ландшафтной архитектуры. Весной этот разговор начался со статьи Евгения Сапунова «Научная типология растительных сообществ как основа национальной школы ландшафтного дизайна» и получил продолжение в материале Виктора Матасова «Ландшафт как географическое явление: к переопределению профессии экоурбаниста». В центре этого диалога оказались отечественные научные традиции, системное понимание ландшафта и вопрос о том, какие знания должны лежать в основе профессиональной подготовки.

Новый материал Галины Елагиной продолжает этот разговор уже на уровне образовательной системы. Автор рассматривает подготовку ландшафтных архитекторов через призму компетенций и сопоставляет отечественные традиции с рамкой Landscape Institute.

Для редакции здесь важен сам принцип постановки вопроса: каким должен быть специалист на выходе из вуза, какие компетенции действительно необходимы ему в современной практике и как связать сильные стороны лесотехнической, архитектурной и географической школ в целостный профессиональный профиль.

Для «Экоурбаниста» этот разговор напрямую связан с тем, как мы понимаем саму профессию. Работа с современным городом требует специалиста, способного соединять пространственное, экологическое и социальное мышление, а значит, вопрос о компетенциях неизбежно становится вопросом о будущем профессии.

Эта же логика лежит и в основе образовательных программ Школы «Экоурбанист», где в новом учебном сезоне стартуют очередные потоки курсов по водно-зелёной инфраструктуре и климатической адаптации городской среды. Для нас это ещё один способ продолжать разговор о современных профессиональных компетенциях уже в образовательной практике.

Почему образование ландшафтных архитекторов нужно рассматривать через компетенции

С чего начинается хороший проект? С образования и знаний, которые помогут его реализовать. А с чего начинается хорошее образование? Не с перечня курсов, а с вопроса: каким должен быть выпускник? Какими навыками и компетенциями он должен обладать, какие задачи уметь решать?

Чтобы ответить на эти вопросы, нам придётся честно посмотреть и на собственное прошлое, и на чужие попытки его систематизировать.

Ландшафтный архитектор сегодня – не просто «человек, который рисует парк», а специалист, совмещающий компетенции в климатологии, экологии, урбанистике и социальном проектировании. В России (и шире – в постсоветском пространстве) есть сильное, но фрагментированное наследие подготовки таких специалистов.

Цель статьи – посмотреть на отечественное образование через призму компетенций, используя рамку британского Landscape Institute как инструмент сравнения.

Статья адресована в первую очередь архитекторам, работающим с городской средой и ландшафтом, но не имеющим специализированного географического или лесотехнического образования. Предлагаем рассмотреть отечественную образовательную традицию и рамку компетенций Landscape Institute как два разных способа описания одной сложной профессии.

Как в СССР готовили специалистов по ландшафту: три образовательные традиции

Откуда вообще берётся ландшафтный архитектор в советской и постсоветской системе? 

Современная профессия ландшафтного архитектора в России формировалась на основе нескольких образовательных традиций. В СССР не было единой специальности «ландшафтный архитектор», но существовало несколько параллельных линий подготовки, каждая из которых отвечала за свою часть профессии.

Лесотехническая и садово-парковая традиция

Подготовка специалистов для озеленения городов исторически развивалась прежде всего в системе лесотехнического образования. Ещё в 1931 году было принято решение о создании специальности инженера зелёного строительства. В 1945 году факультет озеленения городов открылся в Ленинградской лесотехнической академии, в 1948-м – в Московском лесотехническом институте. В 1955 году в рамках политики укрупнения специальностей эти факультеты были закрыты, и подготовка специалистов по озеленению городов долгие годы велась в системе лесного хозяйства. В 1988 году Минвуз СССР выделил самостоятельную специальность 31.12 «Лесное и садово-парковое хозяйство» для подготовки инженеров садово-паркового строительства. По сути, это были будущие управленцы зелёным фондом городов с сильной базой в дендрологии, почвоведении, агротехнике и нормативах озеленения, но с ограниченным вниманием к пространственным сценариям, пользовательскому опыту и городским процессам в современном понимании.

Образ выпускника: инженер садово-паркового строительства – специалист эпохи большой стройки, хорошо понимающий живой материал, строительство и эксплуатацию городских зелёных объектов.

Архитектурная традиция

В 1960–1970-е годы в МАрхИ появляются новые кафедры, в том числе кафедра ландшафтной архитектуры, что закрепляет это направление как отдельную специализацию внутри архитектурной школы. Здесь ядром образования были композиция, история архитектуры и градостроительства, архитектурная графика и проектирование, а ландшафт становился полем для архитектурного мышления: сады, парки, лесопарки, рекреационные зоны в структуре города. Эти программы давали хорошую подготовку в области формы и городского контекста, но часто оставляли «за кадром» глубокое понимание природных процессов. Это закономерно: их задача была другой.

Образ выпускника: «архитектор, мыслящий ландшафтом» – сильный в работе с формой и городским контекстом, но с меньшим акцентом на глубоком понимании природных процессов и эксплуатационных стратегий.

Географическая школа и ландшафтоведение

В советской физической географии формируется мощная школа ландшафтоведения: разрабатываются теории морфологии и типологии ландшафтов, методы ландшафтного картографирования, представления о геосистемах и их функционировании. Курс «Ландшафтоведение» включают во многие университетские программы по географии; здесь готовят специалистов, умеющих читать ландшафт как систему процессов, связей и устойчивости. Разработанные теоретическая база и методы картографирования напрямую применялись при выполнении государственных и хозяйственных заказов: для решения прикладных задач землеустройства и оценки сельскохозяйственных угодий, крупномасштабных съёмок для сельского хозяйства, дешифрирования аэрофотосъёмки, исследований влияния осушительных мелиораций на ландшафты и разработки природоохранных мероприятий, ландшафтной индикации загрязнений от промышленных предприятий и др.

Однако эти компетенции были сосредоточены преимущественно на географических факультетах и не всегда напрямую переходили в практику проектирования городской среды. Между тем именно системное понимание территории – процессов, связей, устойчивости и последствий вмешательства – сегодня становится особенно востребованным в работе с климатическими рисками, водой и связностью городских экосистем. Отечественное ландшафтоведение – с его научными школами (московской, ленинградской, воронежской, сибирской) и классическими работами по морфологии, типологии и картографированию ландшафтов – можно рассматривать как один из сильных ресурсов российской профессиональной школы. Этот фундамент позволяет рассматривать территорию как динамическую геосистему, однако его потенциал пока не в полной мере встроен в проектное образование.

Образ выпускника: «исследователь ландшафтных систем», хорошо понимающий, почему ландшафт устроен и функционирует так, а не иначе; при этом проектирование не было ядром такой подготовки.

В результате к концу советского периода складываются три сильные профессиональные традиции: лесотехническая – растения и эксплуатация, архитектурная – пространство и форма, географическая – процессы и системы. Кроме того, к ним добавляется четвёртая – экологическая линия, сформировавшаяся в 1970–1980-е годы как реакция на рост антропогенной нагрузки и осознание масштабов техногенного воздействия на природу. Её ядром стала не столько биологическая экология как наука о взаимодействии организмов со средой, сколько прикладная природоохранная деятельность: охрана природы от загрязнения, оценка воздействия на окружающую среду (ОВОС), инженерные изыскания, экологическая экспертиза и соответствующая нормативно-правовая база. Экологическое проектирование и ОВОС в этот период существовали как отдельный способ мышления – прежде всего как инструменты соблюдения регламентов и контроля уровня воздействия на среду.

Каждая из этих традиций давала фундамент в своей области, но вместе они не складывались в единую прозрачную рамку компетенций, определяющую, что должен знать и уметь специалист на входе в профессию, в середине профессионального пути и на уровне эксперта, как «сшиваются» теория, проектирование и управление. Не было того, что сегодня называют competency framework – рамкой компетенций, общей картой, понятной университетам, профессиональному сообществу и заказчикам.

Современные вызовы: какие компетенции нужны ландшафтному архитектору

Мир стремительно меняется, и прежней мозаики уже недостаточно. Почему?

Остро встаёт необходимость учитывать климатические риски – жару, паводки, ливни, – сохранять биоразнообразие и повышать устойчивость городской среды.

Возникает и социальный запрос: доступные и инклюзивные пространства, участие жителей, работа с конфликтами интересов.

Важна и экономика: ограниченные бюджеты, требования к эффективности, долгосрочное обслуживание.

Наконец, технологии: цифровые инструменты, моделирование и данные, без которых современная практика уже немыслима.

Советские образовательные программы дают важные элементы этого профессионального портрета, а современная практика требует собрать их в более целостную систему.

Главное изменение последних 10–15 лет – городскую среду перестали воспринимать как статичную картинку. Для географа ландшафт – это непрерывный обмен веществом и энергией. Сегодня ливневая канализация может не справляться не из-за неверно рассчитанного диаметра труб, а потому, что почва запечатана, а микрорельеф изменён в масштабе целых кварталов. Советская строительная школа всегда закладывала большой запас прочности: системы рассчитывались на десятилетия, а тополя сажали с расчётом на 60–80 лет. Однако сегодня мы сталкиваемся с тем, что этот ресурс исчерпывается. Многие элементы водно-зелёной инфраструктуры, созданные ещё в советское время, устарели и хуже выполняют свои функции, а к этому добавляется нестабильность климата, которой не было в исходных расчётах. Профессия оказалась перед вызовом, который не сводится к продлению срока службы объектов, а требует пересмотра самого подхода к проектированию в условиях, в которых стабильность перестала быть нормой.

Второй вызов, о котором молчат учебники, – разрыв между СНиПами и реальной экологической обстановкой, между нормами и реальностью. Советские нормы озеленения оперировали процентами от площади квартала, но они ничего не говорят о связности экосистем. Сегодня заказчик спрашивает не «сколько деревьев», а «какой углеродный след мы компенсируем» или «как этот парк повлияет на городской остров тепла». За этим изменением в постановке вопросов стоит смена профессионального мышления, которая вызревала последние 30–40 лет. Прежняя логика была построена вокруг того, как мы воздействуем на природу, какие конструкции возводим и как обеспечиваем их долговечность. Сегодня ей на смену приходит другая логика: что мы получаем от природы, какие экосистемные функции и услуги она нам предоставляет – водоотведение, охлаждение воздуха, очистку воды, сохранение биоразнообразия. Это напрямую связано с глобальной повесткой устойчивого развития (ESG), требованиями к климатической нейтральности и учётом природного капитала в проектных решениях. Прежняя мозаика из четырёх школ – лесотехнической, архитектурной, географической и экологической – давала ответ на вопрос «как сделать», но сегодня требуется отвечать и на другой: «что будет через 30 лет». Это смещает профессию из области эстетики и строительства в область риск-менеджмента и адаптации.

Как устроены современные программы по ландшафтной архитектуре в России

Сегодня подготовка по направлению «Ландшафтная архитектура» ведётся в России по двум основным образовательным стандартам: бакалавриат (код 35.03.10) и магистратура (код 35.04.09). Направление «Ландшафтная архитектура» представлено в десятках российских вузов по всей стране.

Дисциплины, представленные в современных программах, можно разделить на следующие тематические группы:

1. Проектирование и дизайн – блок, который формирует основную профессиональную компетенцию, то есть умение проектировать ландшафтные объекты разного масштаба и сложности:
   • ландшафтное проектирование;
   • проектирование / дизайн малого сада;
   • проектный практикум;
   • макетирование и моделирование в ландшафтной архитектуре;
   • цифровые технологии ландшафтного и архитектурного проектирования;
   • 3D-визуализация ландшафтного проектирования;
   • геодезия.
2. Строительство и инженерия – блок, который учит не только проектировать, но и строить, рассчитывать конструкции и инженерные системы:
   • строительство и содержание объектов ландшафтной архитектуры;
   • строительные технологии в ландшафтной архитектуре;
   • вертикальная планировка объектов ландшафтной архитектуры;
   • инженерно-биологические сооружения;
   • основы реконструкции и реставрации объектов ландшафтной архитектуры.
3. Биолого-экологический фундамент – наследие лесотехнической и аграрной школ, формирующее понимание «живого материала»:
   • ботаника;
   • дендрология;
   • почвоведение;
   • лесоводство / лесоведение;
   • декоративное садоводство и газоноведение;
   • защита растений;
   • дендрометрия и ландшафтная таксация;
   • интродукция декоративных древесных и кустарниковых пород;
   • современный фитодизайн;
   • декоративное растениеводство;
   • агролесомелиорация, защитное лесоразведение и озеленение населённых пунктов, лесные пожары и борьба с ними.
4. Теоретические и методологические основы – блок, который формирует профессиональное мышление, понимание истории, теории и методов работы:
   • теория ландшафтной архитектуры и методология проектирования;
   • история садово-паркового искусства и ландшафтной архитектуры;
   • ландшафтоведение;
   • методика научных исследований в ландшафтной архитектуре;
   • основы проектного исследования;
   • урбоэкология.
5. Градостроительство и урбанистика – блок, который связывает ландшафтную архитектуру с городским планированием:
   • градостроительство с основами архитектуры;
   • анализ градостроительной ситуации;
   • ландшафтный урбанизм;
   • основы градостроительства.
6. Управление, экономика и право – дисциплины, которые готовят к работе в реальных проектах, с бюджетами, заказчиками, нормативами и эксплуатацией:
   • организация и планирование объектов ландшафтной архитектуры;
   • экономика ландшафтного строительства с основами маркетинга;
   • мониторинг и инвентаризация объектов ландшафтной архитектуры;
   • правоведение, градостроительное законодательство и экологическое право;
   • менеджмент, администрирование и маркетинг;
   • деловые коммуникации.

Анализ современных программ по ландшафтной архитектуре позволяет сделать несколько выводов.

Во-первых, блоки 1 и 2 – проектирование и инженерия – присутствуют во всех вузах без исключения и составляют ядро профессии.

Блок 3 – биолого-экологический – наиболее насыщен в лесотехнических и аграрных университетах (СПбГЛТУ – Санкт-Петербургский государственный лесотехнический университет имени С. М. Кирова, ВГЛТУ – Воронежский государственный лесотехнический университет имени Г. Ф. Морозова, РГАУ-МСХА – Российский государственный аграрный университет – МСХА имени К. А. Тимирязева, КГАУ – Курский государственный аграрный университет имени И. И. Иванова и др.), в архитектурных школах он представлен в меньшем объёме. Однако количественное присутствие этих дисциплин не всегда означает их актуальность. Часть из них сохраняется в учебных планах скорее по инерции – как наследие лесотехнической и аграрной школ, в рамках которых специалист готовился к работе с отдельными растениями в питомниках и насаждениях. Например, курс «Защита растений от вредителей и болезней» (или «Фитопатология и энтомология») в лесотехнической традиции имел прямой смысл: будущий инженер должен был уметь диагностировать и лечить растения. Но в подготовке ландшафтного архитектора, чья задача – проектирование устойчивых растительных сообществ и экосистем, акцент смещается с «лечения» на профилактику: подбор ассортимента, устойчивого к местным условиям, и создание условий для естественного биоразнообразия. Аналогично «Агрохимия», дающая понимание минерального питания и применения удобрений, в городской среде уступает место работе с нарушенными техногенными грунтами, управлению плодородием как экосистемной функцией и минимизации внешнего вмешательства. Эти дисциплины не бесполезны и остаются необходимыми, но их содержание и объём требуют пересмотра – либо интеграции в более крупные междисциплинарные модули, либо сокращения в пользу климатического моделирования, ГИС и социального проектирования.

Блок 4 – теория и методология – распределён неравномерно: «Ландшафтоведение» и «Урбоэкология» встречаются лишь в отдельных вузах (например, в ННГАСУ – Нижегородский государственный архитектурно-строительный университет, МАрхИ – Московский архитектурный институт (государственная академия), РУДН – Российский университет дружбы народов имени Патриса Лумумбы), тогда как история и теория представлены повсеместно. Однако и повсеместно представленные дисциплины «История садово-паркового искусства» и «Теория и методология проектирования» требуют пересмотра. Первая чаще всего остаётся обзором стилей, почти не затрагивая ландшафтные практики XX–XXI веков и их связь с социальными и экологическими вызовами. Вторая нередко сводится к формальной композиции, тогда как современная теория предполагает работу с экосистемными услугами, климатической устойчивостью, участием жителей и постиндустриальными территориями. Обе дисциплины нуждаются в обновлении содержания, чтобы теория и история перестали быть «фоновыми» курсами и стали инструментами профессионального мышления.

Блок 5 – урбанистика – наиболее силён в архитектурных вузах (МАрхИ, ННГАСУ), а в лесотехнических представлен преимущественно на базовом уровне.

Блок 6 – управление и право – чаще всего представлен в аграрных и лесотехнических университетах, тогда как в архитектурных программах соответствующие дисциплины почти не встречаются.

В результате широкий перечень дисциплин сам по себе ещё не показывает, какие компетенции в итоге получает выпускник и насколько содержание программы отвечает современным профессиональным задачам. Темы, связанные с новыми вызовами, появляются фрагментарно, а профессиональные компетенции – этика, коммуникация, переговоры – почти не выделяются как самостоятельная часть подготовки.

От учебных дисциплин к компетенциям: что должно измениться в подготовке ландшафтных архитекторов

Сам по себе перечень дисциплин ещё не показывает, какого специалиста формирует программа. Поэтому важно перейти от традиционной логики «какие курсы мы даём студенту» к другому вопросу: что он должен уметь к моменту выпуска и на разных этапах профессионального пути?

Российские и советские программы исторически описывались прежде всего через специальности и кафедры, перечни дисциплин и учебные планы. Сегодня нужен общий язык компетенций, понятный вузам, профессиональному сообществу и работодателям.

Учебный план традиционно выстраивается линейно: студент осваивает одну дисциплину и переходит к следующей. В реальном проекте ландшафтному архитектору приходится работать иначе. Он не может сначала решить вопрос с дренажом, а затем независимо от него подобрать ассортимент растений: решения взаимосвязаны, при этом исходные данные о почвах могут быть неполными или устаревшими, а бюджет – меняться в процессе работы.

Поэтому акцент смещается от воспроизведения отдельных знаний к их синтезу. Специалисту важно не только правильно применять известные методы, но и уметь формулировать проблемный вопрос: например, достаточно ли имеющихся данных, чтобы гарантировать приживаемость крупномеров на техногенном грунте.

Для такой оценки нужна система координат, которая показывает состав компетенций специалиста и уровень их освоения. Один из примеров такого подхода – рамка компетенций британского Landscape Institute.

Landscape Institute объединяет специалистов разных направлений, связанных с ландшафтом: ландшафтных архитекторов, урбанистов, проектировщиков, экологов, историков, инженеров, экспертов по садам и растениям. Несмотря на различия российского и британского профессионального и правового контекста, эта рамка интересна прежде всего как способ описания сложной междисциплинарной профессии.

Как устроена рамка компетенций Landscape Institute

В британской профессиональной традиции также существуют разные направления – садоводческое, архитектурное, планировочное и экологическое. Рамка Landscape Institute объединяет их через общий язык компетенций: профессиональные, ключевые и специализированные навыки; уровни их освоения – от понимания до экспертизы; сквозные темы климата, биоразнообразия и устойчивости.

Для российского образования важна не сама рамка Landscape Institute как образец для прямого копирования, а принцип такого построения системы. Сильные отечественные традиции – лесотехническую, архитектурную, географическую и экологическую – можно рассматривать через единую рамку компетенций, не отказываясь от собственного наследия.

Три категории компетенций: Professional, Core и Additional

Это не просто список тем, а многоуровневая структура, описывающая, чем должен владеть специалист на разных этапах карьеры – от выпускника до признанного эксперта. Рамка делится на три категории:

1. Professional (профессиональные) – навыки и знания, необходимые представителям многих специальностей и профессий. Например, этика, ответственность, проектный менеджмент, управление персоналом, коммуникация и переговоры, управление данными, цифровая практика и др.
2. Core (ключевые ландшафтные) – проектирование, планирование, управление, создание инклюзивной среды, творческое решение проблем, понимание ландшафта как системы и др.
3. Additional (дополнительные / специализированные) – узкие навыки, например идентификация растений, визуализация и фотосъёмка, управление водными ресурсами и почвами, сохранение и улучшение почв, работа с охраняемыми ландшафтами и территориями и др.

Четыре уровня освоения компетенций

Understanding – понимание того, как компетенция применяется на практике; Able – практический опыт её применения; Accomplished – уверенное систематическое применение, способность принимать решения и давать рекомендации; Expert – глубокие знания и значительный практический опыт, признанные профессиональным сообществом.

Требуемый набор и уровень компетенций зависят от статуса специалиста в Landscape Institute – Fellowship, Chartered Member или Technician. Например, Chartered Member должен подтвердить все основные ландшафтные компетенции и пять дополнительных – всего 16 компетенций.

Климат, устойчивость и биоразнообразие в рамке Landscape Institute

В начале стандарта говорится: «We have also sought to ensure that skills related to sustainability, climate, resilience and biodiversity are central to the work of landscape architects and related landscape professionals going forward» (стр. 2). То есть навыки, связанные с устойчивым развитием, климатом, жизнестойкостью и биоразнообразием, должны занимать центральное место в работе ландшафтных архитекторов и смежных специалистов.

Именно это отличает данный подход от большинства учебных программ и профессиональных требований. При этом Sustainability, Climate and Resilience – отдельная ключевая ландшафтная компетенция, которую необходимо подтвердить при вступлении в организацию. Другими словами, для членства в Landscape Institute необходимо подтвердить способность применять знания об устойчивости, климате и жизнестойкости в профессиональной практике.

На практике эта компетенция не существует изолированно, а встраивается в другие. Например, в Landscapes as systems требуется понимать и учитывать природные процессы – состояние почвы, воздуха, воды, углеродный цикл, экосистемы, а также роль антропогенного фактора. Проектировать, не понимая климатических рисков и не умея адаптировать ландшафт к изменениям, в этой логике невозможно.

Точно так же Healthy places и Quality of landscape немыслимы без учёта климатической устойчивости: здоровое место не может регулярно затапливаться или перегреваться.

Российская образовательная традиция и Landscape Institute: в чём различаются подходы

Если сопоставить позднесоветские и современные российские учебные планы с рамкой компетенций Landscape Institute, становится очевидно: речь идёт не о «хорошей» и «плохой» системах, а о двух разных способах описания профессии.

На чём строились советские программы подготовки

Возьмём в качестве примера линию «Лесное и садово-парковое хозяйство». Базой здесь служили лесотехнические вузы (Московский лесотехнический институт, Ленинградская лесотехническая академия и др.).

Типичный учебный план (по описаниям факультета ландшафтной архитектуры бывшего МЛТИ/МГУЛ и архивным программам) включал крупные блоки:

• Биолого-экологический фундамент: ботаника, дендрология, почвоведение, растениеводство, лесоводство, основы экологии, защита растений. 
• Инженерно-строительный блок: садово-парковое строительство, основы гидротехники, дренаж, дорожки и покрытия, малые архитектурные формы, эксплуатация зелёных насаждений. 
• Градостроительно-нормативная часть: основы градостроительства, нормы озеленения, санитарные требования, организация работ и экономика хозяйства. 

Это была очень «земная» программа в буквальном смысле: она учила работать с почвой и растениями, решать инженерные задачи, заниматься эксплуатацией. В этом её сила: выпускник хорошо понимал, как устроен живой материал и инфраструктура города, умел считать объёмы работ, ориентировался в нормах и снабжении. При этом в ней почти отсутствовали направления, которые сегодня считаются неотъемлемой частью профессии:

• ландшафт как социальное пространство, сценарии использования, поведение людей; 
• работа с конфликтами интересов, участие жителей, междисциплинарные процессы; 
• климатическая адаптация и устойчивость как сквозная рамка, а не просто «климатология» как один из курсов.

Архитектурные программы по ландшафтной архитектуре, формировавшиеся в МАрхИ в 1960–1970-е годы, дополняли эту картину с другой стороны – сильной композицией, формообразованием, включением садов и парков в структуру города. Но и они редко артикулировали компетенции в явном виде – речь шла о наборах дисциплин и мастерских, а не о структурированной карте навыков на разных этапах профессионального пути.

Landscape Institute подходит к тому же вопросу иначе – не от списка дисциплин, а от карты компетенций.

Рамку Landscape Institute можно описать через три измерения:

1. три категории компетенций – профессиональные, ключевые и специализированные;
2. четыре уровня их освоения – от понимания до экспертизы;
3. сквозные акценты – устойчивость, климат, жизнестойкость, биоразнообразие, а также профессиональные и коммуникативные навыки.

Что рамка Landscape Institute может дать российским образовательным программам

Основные различия между двумя подходами можно увидеть по трём параметрам: исходной единице описания профессии, сильным сторонам и существующим пробелам.

Сравнение российской образовательной традиции и рамки компетенций Landscape Institute. Таблица составлена автором на основе анализа российских образовательных программ и рамки компетенций Landscape Institute.

Сила российской традиции – в глубокой предметной базе. Сегодня важно научиться переводить её на язык компетенций, понятный архитекторам и работодателям.

Британский пример помогает нам переосмыслить собственное наследие. Советские программы заложили мощный фундамент в нескольких областях – дендрологии, инженерии, архитектуре и ландшафтоведении. Задача сегодня – не обнулять этот опыт, а чётко определить: 

1. какие компетенции уже обеспечиваются за счёт этих традиций; 
2. каких компетенций не хватало (например, системное видение городской среды, работа с людьми, климатическая адаптация, управление сложными проектами); 
3. как собрать всё это в рамку, сопоставимую по степени прозрачности с подходом Landscape Institute, но укоренённую в нашей географии и реальной практике.

Программа СПбГЛТУ и Landscape Institute: что показывает сопоставление компетенций

Чтобы увидеть разницу подходов на практике, сопоставим отдельные компетенции Landscape Institute с дисциплинами программы бакалавриата СПбГЛТУ по направлению 35.03.10 «Ландшафтная архитектура».

Сопоставление отдельных компетенций Landscape Institute с дисциплинами программы бакалавриата СПбГЛТУ по направлению 35.03.10 «Ландшафтная архитектура». Таблица составлена автором по материалам Landscape Institute и учебному плану СПбГЛТУ.

Какие компетенции представлены в программе, а какие требуют усиления

Такое сопоставление позволяет увидеть, насколько явно в программе представлены все три категории компетенций – специализированные (Additional), ключевые ландшафтные (Core) и профессиональные (Professional).

При сопоставлении программы СПбГЛТУ с рамкой LI отдельные профессиональные и ключевые компетенции оказываются представлены слабо или не выделены в явном виде:

1. Профессиональные компетенции (Professional) – этика, ответственность, проектный менеджмент, управление персоналом, коммуникация и переговоры, управление данными, цифровая практика. В советской и российской образовательной традиции эти навыки не выделялись в отдельные блоки и осваивались скорее «на практике».
2. Ключевые ландшафтные компетенции (Core) – в частности:
   • healthy places (создание инклюзивной среды, работа с пользовательским опытом);
   • quality of landscape (эстетика и функциональность в единстве с устойчивостью);
   • работа с конфликтами интересов и участие жителей;
   • планирование, соответствие правовым, политическим и нормативным требованиям;
   • качество ландшафта (мероприятия, учитывающие его функциональность и индивидуальность для максимально эффективного использования ресурсов).
3. Сквозной вектор устойчивости и климата. В российской программе климатическая повестка, если и появляется, то чаще как факультатив или отдельная дисциплина.
4. Уровни зрелости. В рамке LI компетенции описываются по уровням освоения – от понимания (Understanding) до практического применения (Able) и далее. Российские учебные планы такую градацию не предусматривают.

Если рассматривать программу СПбГЛТУ через рамку компетенций LI, можно выделить несколько направлений её развития:

1. перейти от описания программы через перечень дисциплин к описанию через карту компетенций;
2. встроить профессиональные навыки (коммуникация, управление, этика) в каждый курс, а не оставлять их «за скобками»;
3. сделать климатическую адаптацию и устойчивость сквозной линией, проходящей через все проектные работы и дисциплины;
4. добавить модули по работе с сообществами, участию жителей в проектировании и его социальным аспектам;
5. разработать систему оценки, фиксирующую не только знание предмета, но и уровень освоения каждой компетенции.

Семь шагов к системе компетенций в образовании ландшафтных архитекторов

1. Начать с профессионального стандарта: использовать возможности его актуализации. В России уже существует профессиональный стандарт 10.010 «Ландшафтный архитектор», утверждённый приказом Минтруда от 29 января 2019 года № 48н. Он описывает основные обобщённые трудовые функции: выполнение предпроектных и изыскательских работ, разработку проектной документации, строительство и содержание объектов ландшафтной архитектуры. Однако стандарт был разработан до того, как климатическая повестка, экосистемные услуги, социальное проектирование и работа с данными стали обязательными слоями профессии. Именно поэтому в 2024 году Комитет по архитектуре и градостроительству НОПРИЗ запланировал актуализацию профессиональных стандартов «Архитектор», «Ландшафтный архитектор», «Архитектор-реставратор» и «Архитектор-дизайнер». В обновлённые стандарты планируется включить компетенции, необходимые для решения задач Стратегии 2030. В ноябре 2025 года комитет уже одобрил актуализированную редакцию профстандарта «Архитектор» и обсуждал развитие процедуры независимой оценки квалификации по профстандарту «Ландшафтный архитектор». Это открывает окно возможностей: именно сейчас можно и нужно дополнить стандарт теми компетенциями, которые мы обсуждаем в этой статье. Работа над обновлением профстандарта – реальный процесс, в котором профессиональное сообщество может и должно участвовать. Предложенные ниже шаги – практическая дорожная карта для такого участия.
2. Составить для каждой программы карту выпускных компетенций и сопоставить с ней действующие дисциплины: определить, какие компетенции формируются системно, какие – частично, а какие остаются вне программы.
3. Встроить географическое и ландшафтное мышление в проектные задания архитектурных и лесотехнических программ, чтобы анализ процессов территории становился частью проектирования, а не отдельным теоретическим блоком: не отдельный курс «Ландшафтоведение», а процессное мышление в студиях и проектах.
4. Вводить сквозную повестку климатической адаптации и устойчивости. Климат, вода и биоразнообразие – не отдельная дисциплина, а обязательный слой каждого проекта.
5. Добавлять социальное и управленческое измерение: работу с заказчиком и жителями, вопросы эксплуатации и стоимости жизненного цикла объектов.
6. Синхронизировать ожидания академической среды и рынка через язык компетенций: чётко описать, что умеют «младший специалист», «ведущий», «эксперт» и как перейти от одного уровня к другому.
7. Развивать управленческие и междисциплинарные компетенции: координацию команд, общий язык с инженерами, экологами и географами, понимание жизненного цикла объекта.

Эти шаги не требуют отказа от сложившихся образовательных традиций. Задача – увидеть за дисциплинами компетенции и объединить сильные стороны лесотехнической, архитектурной и географической школ в едином профессиональном профиле.

Другой реальный пример того, с чего можно начать на практике, кроме обновления стандарта, – всероссийские конкурсы для ландшафтных архитекторов. Например, конкурс Setl Group для студентов-архитекторов: застройщик проводит конкурсы по ландшафтной архитектуре общественных пространств, в рамках которых студенты разрабатывают реальные проекты благоустройства для строящихся жилых комплексов. Критерии оценки включают не только композиционную целостность, но и безопасность, комфорт и инклюзивность пространства. Важно, что студентов приглашают на экскурсии на стройку, где они могут задать инженерам вопросы о стадиях проектирования и строительства. Но, возвращаясь к теме статьи, в состав жюри можно приглашать широкий круг специалистов, чтобы сделать оценку и сам подход действительно комплексными.

Классическое ландшафтоведение и современная повестка устойчивости при этом могут стать частью профессионального мышления ландшафтного архитектора, не превращая его в специалиста другой профессии.

Предложенный взгляд на историю и современное состояние профессионального образования, безусловно, не исчерпывает тему. Разные образовательные школы и профессиональные сообщества могут по-разному видеть состав ключевых компетенций и пути их формирования. «Экоурбанист» открыт к продолжению этого разговора и готов рассмотреть материалы, развивающие профессиональную дискуссию. Если вы хотите дополнить дискуссию своей профессиональной позицией или опытом – напишите нам.

Блиц с ИИ: частые вопросы об образовании ландшафтных архитекторов

Краткие вопросы и ответы подготовлены с использованием генеративной модели искусственного интеллекта на основе материалов статьи. Перед публикацией текст прошёл редакционную проверку, фактчекинг и содержательную доработку. Ответственность за точность формулировок и достоверность представленной информации несёт редакция журнала.

Какие компетенции нужны современному ландшафтному архитектору?

Помимо проектирования и работы с растениями, современному ландшафтному архитектору нужны знания о природных процессах, климатических рисках и городской среде, а также навыки коммуникации, управления проектами и взаимодействия с разными специалистами и жителями. Важна способность объединять эти знания при решении одной проектной задачи.

Чем система компетенций отличается от обычного учебного плана?

Учебный план показывает, какие дисциплины изучает студент. Рамка компетенций отвечает на другой вопрос: что специалист должен знать и уметь и на каком уровне он способен применять эти знания на практике. Поэтому один и тот же набор дисциплин ещё не гарантирует формирования целостного профессионального профиля.

Что российское образование может взять из рамки Landscape Institute?

Прежде всего сам принцип организации подготовки вокруг компетенций и уровней их освоения. Речь не о копировании британской модели, а о возможности связать сильные стороны отечественных лесотехнической, архитектурной и географической традиций в более прозрачную систему профессиональной подготовки.

Почему ландшафтоведение важно для подготовки ландшафтного архитектора?

Ландшафтоведение помогает рассматривать территорию как систему взаимосвязанных процессов – рельефа, воды, почв, экосистем и антропогенного воздействия. Такое мышление особенно важно при работе с климатическими рисками и устойчивостью городской среды, потому что проектные решения приходится оценивать с учётом их долгосрочных последствий.

Источники

1. Мытищинский филиал МГТУ им. Н. Э. Баумана. История кафедры ЛТ6 «Ландшафтная архитектура и садово-парковое строительство».
2. Московский архитектурный институт (МАРХИ). История института.
3. Кафедра физической географии и ландшафтоведения географического факультета МГУ. История кафедры и ландшафтно-географической школы Московского университета.
4. Санкт-Петербургский государственный университет. Кафедра физической географии и ландшафтного планирования.
5. Воронежский государственный университет. Факультет географии, геоэкологии и туризма.
6. Институт географии им. В. Б. Сочавы СО РАН. Учение о геосистемах и сибирская ландшафтно-географическая школа.
7. Дьяконов К. Н., Дончева А. В. Экологическое проектирование и экспертиза: учебник для вузов. М.: Аспект Пресс, 2002. 384 с.
8. Минобрнауки России. ФГОС ВО – бакалавриат по направлению подготовки 35.03.10 «Ландшафтная архитектура».
9. Минобрнауки России. ФГОС ВО – магистратура по направлению подготовки 35.04.09 «Ландшафтная архитектура».
10. СПбГЛТУ. Учебный план по направлению 35.03.10 «Ландшафтная архитектура».
11. ВГЛТУ. Учебный план по направлению 35.03.10 «Ландшафтная архитектура».
12. РГАУ-МСХА. Основная профессиональная образовательная программа высшего образования по направлению 35.03.10 «Ландшафтная архитектура».
13. КГАУ. Учебный план по направлению 35.03.10 «Ландшафтная архитектура».
14. ННГАСУ. Рабочие программы дисциплин по направлению 35.03.10 «Ландшафтная архитектура».
15. МАРХИ. Изучаемые дисциплины на кафедре ландшафтной архитектуры.
16. АТИ РУДН. Учебный план по направлению 35.03.10 «Ландшафтная архитектура».
17. БГИТУ. Аннотации рабочих программ по направлению 35.03.10 «Ландшафтная архитектура».
18. АГАТУ. Учебный план по направлению 35.03.10 «Ландшафтная архитектура».
19. МГУТУ. Учебный план по направлению 35.03.10 «Ландшафтная архитектура».
20. Landscape Institute. Entry Standards Competency Framework. December 2020.
21. Минтруд России. Профессиональный стандарт 10.010 «Ландшафтный архитектор», утверждённый приказом Минтруда России от 29 января 2019 года № 48н.
22. НОПРИЗ. Актуализация профессиональных стандартов «Архитектор», «Ландшафтный архитектор», «Архитектор-реставратор» и «Архитектор-дизайнер».
23. НОПРИЗ. Заседание Комитета по архитектуре и градостроительству в ноябре 2025 года.
24. Школа дизайна НИУ ВШЭ. Конкурс Setl Group для студентов-архитекторов.

Главное изображение (обложка) создано редакцией с использованием ИИ. Над материалом работала Мария Сидоренко.

The post Образование ландшафтных архитекторов: от учебных дисциплин к системе компетенций first appeared on ЭКОУРБАНИСТ.

Слово редакции

На ParkSeason Expo 2026 журнал и школа «Экоурбанист» провели паблик-ток о водно-зелёном городском каркасе как новой норме развития городов. После итогового материала о встрече мы продолжаем подробнее разбирать отдельные выступления экспертов: ранее уже публиковали материал Светланы Гижицкой о луговых газонах как элементе водно-зелёной инфраструктуры, теперь возвращаемся к докладу Анны Ленько о городе как культурном ландшафте.

Ещё одним поводом вернуться к этой теме стал День географа, который отмечался 18 августа. Эта дата хорошо соотносится с темой материала: разговор о водно-зелёном каркасе начинается с географического взгляда на город – с рельефа, гидрографии, ландшафта, климата и исторической памяти территории.

Этот текст продолжает несколько редакционных линий «Экоурбаниста»: разговор о ландшафте как системе природных, культурных и пространственных связей, о территории как тексте, который можно читать через память места, маршруты и образы, а также о ретроспективном анализе как инструменте предпроектной работы с историческими картами, старыми руслами, оврагами и следами прежнего использования территории.

Эта логика уже проявлялась в материале о Благовещенском овраге и реке Кончуре в Сергиевом Посаде, где возвращение территории горожанам начинается не с привычного благоустройства, а с внимательного прочтения места – его рельефа, воды, исторической памяти, видовых связей и будущих маршрутов. Материал Анны Ленько переводит тот же принцип на уровень формирования водно-зелёного каркаса: городские реки, склоны, панорамы и культурные коды становятся не фоном, а основой устойчивого городского планирования.

Часть изображений к статье взята из презентации Анны Ленько, подготовленной к выступлению на паблик-токе журнала и школы «Экоурбанист» на ParkSeason Expo 2026. Фотографии Нижнего Новгорода сделаны автором специально для материала; остальные снимки – из личной фотоколлекции Анны Ленько.

Водно-зелёный каркас – это не просто озеленение

Сегодня понятие «водно-зелёный каркас» звучит в самых разных контекстах. Иногда его понимают слишком узко – как увеличение количества зелёных насаждений, закупку контейнеров для озеленения или благоустройство отдельных участков.

Но это неэффективная мера для повышения устойчивости городского ландшафта, если параллельно в городе засыпаются реки под дороги, а последние крупные сохранившиеся природные участки – экологические коридоры – отдаются под застройку.

Анна Ленько подчёркивает: методику проектирования водно-зелёного каркаса нельзя задавать как жёсткую схему. В России культурные ландшафты различаются по географии, климату, истории освоения и традициям работы с землёй, поэтому важнее не навязать готовую структуру, а задать логику работы с ландшафтом:

• учитывать особенности местного климата и динамику его изменений;
• сохранять локальные экосистемы и ключевые ландшафты;
• изучать историю города или населённого пункта, учитывая морфотипы застройки;
• оценивать скорость урбанизации и опираться на характерные для данной территории приёмы преобразования ландшафта;
• опираться на местные кадры и локальную экспертизу, специалистов, которые давно проживают на территории.

Водно-зелёный каркас – это, в первую очередь, связанность и организация природных процессов. Он опирается на бассейновый подход и должен работать в разных масштабах: от регионального природно-экологического каркаса до городского градоэкологического каркаса, района, квартала и отдельных элементов водно-зелёной инфраструктуры. Речь о таком устройстве города, при котором природные процессы могут соседствовать с человеком и непрерывно протекать в городской среде.

В условиях изменения климата города должны становиться более проницаемыми для природных процессов и адаптироваться к пиковым нагрузкам: дождям, снегу, волнам жары. Чем более связана природная система, тем она эффективнее и устойчивее. Как только мы её фрагментируем, возникает конфликт и экономический ущерб.

В контейнерном озеленении мало что связано с природными процессами. Это скорее про изоляцию. Растения оторваны от своей среды, нуждаются в постоянном уходе и поливе, зимой промерзают, летом перегреваются, а в холодный сезон могут требовать отдельного хранения. На рендерах такие решения выглядят красиво, но в действительности это крайняя мера, часто экономически нецелесообразная.

Если есть возможность посадить растение в почву, этой возможностью нужно пользоваться. Если есть возможность объединить два приствольных круга в одну зелёную полосу, это нужно делать: именно через такие связки и создаётся водно-зелёный каркас.

Город как культурный ландшафт

Город как культурный ландшафт – это результат длительного эволюционного процесса трансформации природного ландшафта под воздействием деятельности человека. Эта трансформация была направлена как на решение политических и экономических задач, так и на закрепление ментальных смыслов.

Городской ландшафт, топонимика, парки, реки и сам процесс преобразования ландшафта несут в себе смыслы и культурные коды целых поколений. Через них человек ассоциирует себя с малой родиной, а город сохраняет и отражает свою историю.

Связь человека с деревом, которое посадил он сам или его предки, связь общества с ансамблями, парками и пейзажами, созданными или осознанными предыдущими поколениями, часто воспринимается как один из важнейших факторов сохранения природы в городе.

Поэтому раскрытие ценности городского ландшафта с точки зрения заложенных в его преобразование смыслов и эстетики – важный ресурс для работы с природной основой города и построения водно-зелёного каркаса.

В этом смысле понятие «культурный ландшафт» говорит о такой организации деятельности человека, которая позволяет на протяжении многих поколений пользоваться природными благами территории. Культурный ландшафт можно противопоставить «акультурному» – нарушенному или деградирующему ландшафту, в котором деятельность человека привела к тому, что территория больше не может полноценно использоваться, а экосистема деградировала настолько, что перестала предоставлять человеку экосистемные блага.

Задача проектировщика или управленца – организовать природные процессы таким образом, чтобы создать органичную среду обитания, не подвергая человека как прямым рискам подтопления и затопления, так и косвенным рискам: повышению уровня стресса, заболеваемости органов дыхания и другим последствиям деградации среды.

Люди уезжают с территорий, когда видят деградацию ландшафта и не чувствуют достаточной связи с ним. Иначе говоря, задача проектировщика или управленца – трансформировать ландшафт так, чтобы человек мог долго и органично жить на определённой территории, пользоваться её благами и постоянно восполнять природный потенциал, не доводя его до критических отметок и точки невозврата.

Гидрография, геоморфология и ответственность за территорию

Водно-зелёный каркас формируется на основе гидрографической сети и геоморфологии ландшафта: это его базис. Именно реки и овражно-балочная сеть позволяют наиболее естественным способом обеспечить территориальную связанность. Без их учёта невозможно создать устойчивый водно-зелёный каркас.

Многие объекты, которые кажутся природными, появились в результате трансформации: например, бывшие карьеры, сети дренажных каналов и другие элементы антропогенного ландшафта. Некоторые объекты, которые на спутниковых снимках кажутся водоёмами, могут оказаться опасными хранилищами – объектами накопленного вреда.

Нижегородская агломерация крайне индустриализирована. На её территории много нарушенных ландшафтов в стадии деградации и даже опасных для окружающей среды. Эту историю нужно знать, не пытаться «спрятать» или закопать ещё глубже, а решать.

Формирование водно-зелёного каркаса – это вопрос ответственности. Нужно понимать, что уже было сделано, к каким последствиям это привело и какова логика прежних инженерных решений. Без этого новые решения в ландшафте могут привести к необратимым последствиям.

Нижний Новгород: как город учился работать с реками и склонами

Нижний Новгород расположен на слиянии двух крупных рек – Оки и Волги. Это огромная динамическая система. Реки – это не про стабильность, которая обычно нужна городу для строительства и развития. Ранее Анна Ленько уже разбирала в «Экоурбанисте» историческую динамику и актуальные проблемы водно-зелёного городского каркаса Нижегородской агломерации; к теме климатической уязвимости Нижнего Новгорода журнал также обращался в материале о пешеходной доступности и тепловом стрессе.

На протяжении многих поколений город учился работать с устойчивостью склонов: откосными дорожками, правильной организацией воды и родников, быстротоками, штольнями, террасированием. Это инженерная грамотность, без знания которой невозможно работать в Нижнем Новгороде.

Раньше без согласования со службой инженерной защиты города невозможно было представить себе процесс проектирования. Сейчас последствия благоустройства видно сразу – по оплывинам и эрозии склонов.

Нижегородские склоны не прощают ошибок.

Несмотря на то что городу более 800 лет, сады в Нижегородском кремле появились довольно поздно – в середине XIX века, в отличие от московских. Их создание было связано прежде всего с устойчивостью склонов и организацией родников.

В Нижнем Новгороде природа «волжская», «широкая»: многие нижегородцы ассоциируют себя с реками, Стрелкой, дальними видами и панорамами. Речной фасад города, перекликание верхней и нижней части – это часть нижегородского ландшафтного культурного кода.

Об этом много написано в книге «От ландшафтной архитектуры к ландшафтной инфраструктуре. Нижегородский опыт». Она как раз о том, что в процессе преобразования ландшафта реки и овраги засыпались, а на их месте устраивались бульвары и новые скверы. Так появились Звездинский, Решетихинский бульвары, сквер с фонтаном «Чёрный пруд» на месте пруда.

Сегодня это одни из самых сложных участков исторического центра, которые затапливает в первую очередь. В XXI веке, с учётом изменения климата и пиковых осадков, города уже не могут позволить себе так нивелировать ландшафт. Наоборот, в городской ткани должны появляться крупные ландшафтные «ловушки», способные принимать значительные объёмы осадков.

Почему засыпка рек делает город уязвимым

Засыпка малых рек – серьёзная проблема для городов. Её последствия ощущаются не только в одном городе, но и на уровне всего речного бассейна, регионов и государства – в том числе через сокращение водности рек.

Засыпая реку, город лишает себя шанса на устойчивость и становится более уязвимым к климатическим изменениям и сильным осадкам.

Реки обладают огромным рекреационным ресурсом. Речные коридоры формируют микроклимат, позволяют сокращать эффект теплового острова, становятся ресурсом для сохранения биоразнообразия. Когда город перечёркивает этот ресурс, он одновременно усиливает собственную уязвимость.

Даже находясь в коллекторе, река постоянно даёт о себе знать: обрушениями дорог, протечками, подтоплением фундаментов.

С водой не нужно конфликтовать – ей нужно дать достойное место в городе.

В начале 2020-х Нижний Новгород снова подошёл к созданию парка в Почаинском овраге, где река Почайна была заключена в коллектор ещё в 1960-е годы. Здесь появился шанс открыть реку, но это решение реализовано не было. Одним из аргументов была небольшая водность реки и отсутствие постоянного потока.

Но это не должно быть решающим аргументом. С учётом характера осадков, связанного с климатическими изменениями, мы не всегда можем рассчитывать на постоянный водный поток. Наоборот, в городе должны появляться «сухие ручьи» и адаптивные системы, работающие по этому принципу: во время пиковых нагрузок они способны пропускать большой объём воды, а в период засухи – использоваться иначе.

Как отмечает автор, подобные адаптивные системы формируют, например, в Монпелье, через который проходят горные реки. Этот опыт важно осмыслять и российским городам.

Снижение уязвимости городов перед последствиями климатических изменений должно стать приоритетным направлением ландшафтной архитектуры для городов XXI века.

Речной фасад, линия неба и визуальная структура города

Речной фасад Нижнего Новгорода складывался столетиями. Если план города считывается в основном архитекторами и градостроителями, то вертикальная композиция речного фасада с её наслоениями хорошо видна каждому.

Речной фасад – это вид, который транслируется как один из основных брендов города. Для каждой эпохи был характерен свой образ. Сначала доминировал кремль, затем ансамбль ярмарки как экономический центр, позже подчёркивался промышленный центр. В отдельные периоды абрисы церквей специально закрывали многоэтажными домами, чтобы они не участвовали в формировании речного фасада. Этот приём получил название маскирующей застройки.

Речной фасад – это не только архитектурная, но и политическая конструкция.

Сегодня идёт активная застройка прибрежных территорий крупными многоэтажными комплексами, появляются проекты общественных зданий на берегах рек. При этом новое строительство не всегда осознаётся как единый ансамбль с системой доминант и акцентов.

Если в исторической панораме архитектура гармонично вписывалась в рельеф, распределяясь у подножия, на средних и верхних террасах склонов, то строящиеся высотные здания, соразмерные стометровым перепадам склонов, визуально нивелируют рельеф. Мы уже не чувствуем мощь Дятловых гор, на которых был основан город. Мы теряем ощущение ландшафта.

Отсутствие при оценке градостроительных проектов таких инструментов, как «линия неба» и «бассейны видимости», значительно снижает качество принимаемых решений.

Важно работать с визуально-пространственной структурой города, фиксируя и защищая наиболее характерные точки восприятия ландшафта и сами панорамы. Это не противопоставляется развитию – это делает его более осознанным.

Почему ВЗК невозможен без локальной экспертизы

У каждой территории свои климатические и природные особенности. Работа с природными процессами требует длительного наблюдения, глубокого анализа и взвешенных решений.

Это огромный объём данных, который, как правило, концентрируется у местных учёных и специалистов. Геологи, гидротехники, экологи, биологи, краеведы могут подсказать, объяснить, предупредить.

Работа с водно-зелёным каркасом Нижегородской агломерации имеет глубокие корни. Прежде чем приступить к самой работе, были выполнены диссертации, архивные исследования, статьи, вышла книга. Такие знания есть только у местных экспертов.

В будущем, с развитием ГИС и ИИ, можно ожидать появления крупных платформ, которые позволят собирать данные о состоянии почв, гидросети и загрязнений, мониторить территорию и моделировать решения. Но для водно-зелёного каркаса важны не только исходные данные, а их правильная интерпретация.

Недостаточно только сформировать водно-зелёный или градоэкологический каркас «на бумаге». Его нужно создавать, управлять им и постоянно мониторить. Никто не сможет делать это лучше, чем местные специалисты, управленцы и жители.

Культурное наследие как часть экологической безопасности

Объекты культурного наследия – произведения ландшафтной архитектуры и садово-паркового искусства – по своей природе очень уязвимы. В отличие от архитектурных объектов, культурные ландшафты, панорамы и пейзажи зависят от множества природных условий, поэтому их уязвимость возрастает многократно.

Объекты культурного наследия должны включаться в структуру водно-зелёного и градоэкологического каркаса как территории, представляющие не только экологическую, но и культурную ценность.

Смена гидрологического режима, распространение вредителей, засуха, потеря технологий резко меняют ландшафт. Например, короедом-типографом была уничтожена значительная часть массива усадебно-промышленного комплекса братьев Рукавишниковых в Выксе. На глазах происходит потеря массивов ясеня в усадьбах Рязанской области из-за распространения ясеневой изумрудной узкотелой златки.

Защита объектов культурного наследия от изменений климата – отдельная и широко обсуждаемая тема. Потеря таких объектов означает риск утратить часть культурного достояния, свидетельствующего об этапах развития цивилизаций и жизни общества.

Теряя своё наследие, человек беднеет.

Что получает горожанин

Если город формирует водно-зелёный каркас не как зелёное оформление, а как культурно-ландшафтную систему, горожанин получает здоровую и полноценную среду обитания, с которой чувствует сопричастность.

Он видит, что предыдущие поколения любили этот город, эту землю и старались не бороться с природой, а жить в согласии с ней.

Он получает эмоционально наполненную среду с хорошо читаемой визуально-пространственной структурой, опирающейся на природные объекты, и испытывает в ней меньше стресса.

Он получает жизнепригодный ландшафт, где природные процессы организованы и соседствуют с жизнью человека, не вступая с ней в конфликт: не подтопляют фундаменты, не перекрывают дороги, не уносят в едином потоке имущество.

Это безопасный и удобный для жизни город, где от дома до работы можно пройти или проехать на велосипеде по пешеходным озеленённым маршрутам, через красивые парки и бульвары, где открываются виды, панорамы и пейзажи.

Так человек получает не просто озеленённое пространство, а благоприятную для жизни городскую среду.

Блиц с ИИ: что важно знать о водно-зелёном каркасе и культурном ландшафте

Краткие вопросы и ответы подготовлены с использованием генеративной модели искусственного интеллекта на основе материалов статьи. Перед публикацией текст прошёл редакционную проверку, фактчекинг и содержательную доработку. Ответственность за точность формулировок и достоверность представленной информации несёт редакция журнала.

Что такое водно-зелёный каркас города?

В этом материале водно-зелёный каркас понимается как связанная система природных процессов в городе. Его основу формируют реки, овраги, склоны, почвы, зелёные коридоры, водоудержание, естественный дренаж и локальные экосистемы – то есть элементы, которые обеспечивают связанность природных процессов в городе.

Почему водно-зелёный каркас нельзя сводить к озеленению?

Озеленение может быть частью городской среды, но само по себе оно не создаёт связанной природной системы. Если город засыпает реки, фрагментирует зелёные территории и не учитывает гидрографию, контейнерные растения не решают задачу устойчивости.

Что значит смотреть на город как на культурный ландшафт?

Это значит видеть город как результат длительного взаимодействия природы и человека. В таком подходе важны не только здания и благоустройство, но и реки, склоны, парки, панорамы, исторические маршруты и культурные коды территории.

Что такое гидрография и почему она важна для ВЗК?

Гидрография описывает водную сеть территории: реки, ручьи и водотоки. В статье она рассматривается вместе с геоморфологией – оврагами, балками, склонами и другими формами рельефа, которые формируют базис водно-зелёного каркаса и помогают городу работать с водой, а не конфликтовать с ней.

Зачем при проектировании учитывать городские реки и овраги?

Реки, овраги и балки помогают обеспечить связанность территории, работать с водой, снижать риски затоплений и поддерживать природные процессы в городе. Поэтому при проектировании их нужно рассматривать не как помеху развитию, а как основу устойчивого городского каркаса.

Почему засыпка малых рек опасна для города?

Засыпка рек повышает уязвимость городских территорий при сильных осадках, ухудшает качество водных ресурсов и может приводить к подтоплениям, повреждению дорог и фундаментов. Автор подчёркивает: с водой не нужно конфликтовать, ей нужно дать достойное место в городе.

Почему для ВЗК важны местные эксперты?

Работа с природными процессами требует знания конкретной территории: климата, почв, гидросети, геологии, истории, загрязнений и уже принятых инженерных решений. Такие данные и их интерпретация часто сосредоточены у местных учёных и практиков.

Источники

1. План Нижнего Новгорода от Военно-Топографического Депо. 1845. Сервис старых карт «ЭтоМесто».
2. Воронина О. Н., Воронина А. В. От ландшафтной архитектуры к ландшафтной инфраструктуре. Нижегородский опыт. Архитектурно-ландшафтный центр «Архиленд».
3. Turenscape. Beijing Ecological Infrastructure. Project page.
4. Wang Sisi, Chen Chundi, Yang Qian. Ecological Infrastructure as a Powerful Instrument for Smart Conservation: A case study of Beijing. 44th ISOCARP Congress.

The post Город как культурный ландшафт: почему водно-зелёный каркас начинается с рек, истории и геосистем first appeared on ЭКОУРБАНИСТ.

Слово редакции

В «Экоурбанисте» мы часто говорим о качестве городской среды через инженерные, климатические, экологические и нормативные параметры. Обычно такая проверка строится вокруг предельных сценариев: как территория выдержит сильный ливень, волну жары, подтопление, засуху, пиковую нагрузку или резкую смену погодных условий.

Но у устойчивости есть и более тихое измерение – повседневное. Среда существует не только в момент экстремального события и не только в день открытия. Она работает каждый день: в смене сезонов, маршрутов, привычек, микроклимата, состояния почвы, растительности, воды, тени, укрытий и способов использования. В этом смысле для города важна не только способность выдерживать кризис, но и способность поддерживать нормальную жизнь в обычных режимах – почти как круглогодичная фенология городской среды.

Этот материал предлагает посмотреть на повседневность с другой стороны – не природоведческой, а социальной и архитектурной. Ранее в «Экоурбанисте» мы уже говорили о том, что территория существует не только в проектных границах, но и в памяти, маршрутах, названиях и устойчивых сценариях восприятия. Здесь этот разговор продолжается через повседневный опыт: как человек осваивает пространство? В какой момент территория перестаёт быть просто фоном или транзитной зоной и становится местом, наполненным опытом, памятью, привычками и личными сценариями?

Для «Экоурбаниста» здесь важна именно смена оптики. Городскую среду можно анализировать через экосистемные процессы, климатическую устойчивость и инженерные решения, а можно – через то, как люди воспринимают, присваивают и обживают пространство. Эти подходы не противоречат друг другу: вместе они позволяют точнее понять, почему одни территории остаются формально благоустроенными, но пустыми, а другие становятся частью повседневной жизни.

Качество городской среды определяется не только проектным замыслом, инженерными решениями или визуальной выразительностью. Хорошее общественное пространство становится частью повседневной жизни: входит в маршруты жителей, допускает разные сценарии использования, меняется вместе с сезоном и позволяет людям присваивать его через привычки, встречи, воспоминания и неофициальные названия. Поэтому оценивать благоустройство важно не только в день открытия, но и после начала реального использования.

Авторы материала, архитекторы бюро «Сейчас» Анна Астахова и Ксения Якименко, рассуждают о том, как ежедневный опыт человека может становиться основанием для проектирования – и почему качество среды проверяется не только проектной документацией или первым впечатлением, но и обычным днём, повторяющимся маршрутом, возможностью задержаться, укрыться, встретиться, присвоить место через собственную жизнь.

От авторов

Почему одни пространства становятся частью нашей жизни, а другие остаются просто благоустроенными территориями? Этот вопрос лежит в основе гуманистической географии и во многом определяет современное понимание качества городской среды.

Согласно теории И-Фу Туана, пространство связано с движением, возможностью выбора и открытостью к новому. Оно ещё не прожито эмоционально. В нём нет устойчивой связи между человеком и средой. Это пустое поле, лес, дорога, территория между двумя точками.

Место возникает позже – через телесный опыт и повторение. Через привычные маршруты, короткую остановку по дороге домой, вечерний свет, запах нагретого дерева после дождя, любимую скамейку. Пространство становится местом не в момент проектирования, а в момент жизни внутри него.

Но И-Фу Туан не противопоставляет пространство и место как «плохое» и «хорошее». Они сосуществуют: человеку нужно и пространство для свободы, и место, где ему безопасно.

Тем не менее, проектируя среду, архитектор фактически надеется создать из пространств места, которые будут обжиты и станут значимыми для людей. Но как спроектировать такое место?

Парадокс заключается в том, что само возникновение места невозможно полностью задать проектом. О том, что пространство действительно стало местом, часто свидетельствуют косвенные признаки: оно входит в повседневные маршруты, обрастает воспоминаниями, получает неофициальные названия и начинает существовать в повседневном языке жителей: «встретимся у того дуба». В этот момент территория перестаёт быть просто объектом благоустройства и становится частью коллективного опыта.

Почему архитектура первого впечатления плохо работает

В современной архитектуре качество среды часто измеряется силой первого впечатления. Здания и пространства всё чаще должны удивлять, становиться визуальным событием, хорошо выглядеть на фотографиях и работать как городской аттракцион.

Но человек сталкивается с архитектурой не один раз. Он живёт внутри неё ежедневно. И именно ежедневный опыт в итоге определяет, станет ли пространство частью жизни или останется просто эффектной декорацией.

Хорошо спроектированное место редко раскрывается сразу. Оно начинает работать постепенно: когда человек замечает, что здесь хочется задержаться на несколько минут дольше, замедлить шаг, встретить вечерний свет, укрыться от дождя или просто молча посидеть.

Об этом говорит японский архитектор Кумико Инуи в своём исследовании Little Spaces and Several Trials. Вместе со студентами она изучала микрожесты повседневной жизни: как человек касается перил, где останавливается, куда падает взгляд, в каких пространствах появляется ощущение укрытия и близости.

В её исследованиях особенно важны промежуточные состояния среды: полутень, узкий проход, навес, лестница, маленький внутренний двор, переход между улицей и домом. Именно такие пространства человек чаще всего присваивает эмоционально.

Это легко почувствовать в парке Веретьево, который спроектировал Александр Бродский. Там можно случайно обнаружить лавочку под мостом, где слушая шаги проходящих над головой людей, внезапно ощущаешь себя семилетним ребёнком. Или можно осторожно пройти по мостику из двух досок и почувствовать, что твой размер всё же чуточку больше.

Такие пространства редко производят мгновенное впечатление. Но именно к ним человек потом возвращается.

Настоящая связь с местом возникает не в момент восхищения, а в повторении. Не тогда, когда пространство фотографируют, а тогда, когда в нём проживают обычный день.

Что делает общественное пространство живым

Практика японского бюро Atelier Bow-Wow строится вокруг похожего наблюдения: люди ценят среду не за идеальность формы, а за возможность в ней жить гибко и разнообразно.

В исследовании 2001 года Made in Tokyo архитекторы Ёсихару Цукамото и Момоё Кайдзима изучали не выдающиеся здания, а странные городские гибриды: спортзалы на крышах, дома над автомагистралями, прачечные внутри жилых домов, маленькие здания, где одновременно существуют магазин, квартира и склад.

Эти пространства выглядели хаотично и иногда даже нелепо, но при этом оказывались удивительно живыми.

Главный вывод Bow-Wow состоял в том, что качество городской среды определяется не чистотой архитектурной формы, а богатством сценариев использования. Людям важны не идеальные объекты сами по себе, а пространства, где можно задержаться, адаптировать среду под себя, совмещать разные типы жизни.

О том же ещё в 1960-х писала Джейн Джекобс: жизнеспособность города рождается не из больших жестов, а из множества ежедневных взаимодействий.

Живое место почти всегда немного неоднозначно. В нём есть возможность выбора, случайности и личного сценария. Человек чувствует, что пространство не только показывает себя, но и позволяет что-то сделать со своей жизнью.

Почему люди используют пространство не так, как задумал архитектор

Даже самый продуманный проект человек всё равно начинает использовать по-своему.

Мишель де Серто в книге «Изобретение повседневности» писал, что повседневные действия – это «скрытая форма производства культуры». Архитектор, девелопер, город задают структуру пространства, но каждый день люди заново интерпретируют её через собственные привычки и маршруты.

Человек почти никогда не использует город строго по инструкции. Люди сидят на ступенях и подпорных стенах вместо лавок, сокращают путь через газон, собираются в неожиданных местах, двигают стулья, приспосабливают пространство под погоду, компанию друзей или настроение.

Они не пассивные потребители среды, а её соавторы.

Показательны наблюдения фотографа Александра Гронского, который снимает людей в пространствах, где для них ничего специально не проектировали. В таких местах дерево становится качелями по типу «тарзанки», случайная куча песка – зоной отдыха взрослых с детьми, а трубы – местом встречи подростков.

Одним из ярких примеров последних лет стала «Миусская снежная дюна» в Москве – огромный сугроб, появившийся после снегопадов и неожиданно превратившийся в центр городской жизни на несколько недель. Люди катались с него, сидели на нём, встречались рядом, фотографировались. Место возникло буквально из временной случайности.

Это важный урок: хорошая среда не та, в которой всё предусмотрено, а та, с которой человеку интересно взаимодействовать и которую можно адаптировать под себя.

Что тогда остаётся архитектору?

Если человек всё равно переписывает пространство под себя, роль архитектора меняется. Архитектор перестаёт быть автором законченного объекта и становится автором условий. Его задача – не полностью запрограммировать жизнь, а создать среду, способную принимать разные сценарии и меняться вместе с человеком.

Это требует другого подхода к проектированию. Начинать приходится не с образа и не с визуального жеста, а с наблюдения за повседневностью конкретного места.

В конкурсном проекте Центрального пруда в Назрани мы заметили, насколько важна для жителей рыбалка. Поэтому вместо создания нового «идеального» сценария предложили небольшие настилы у воды, которые делают уже существующую практику более комфортной. А любимую жителями зону с качелями не убрали, а сохранили и расширили, чтобы сделать её безопаснее и удобнее.

В проекте благоустройства вокруг Центрального универмага в Сочи мы отталкивались от необходимости прохлады в жарком климате и важности для жителей связи с морем. Поэтому перед фасадом здания появилась гладь воды, отражающая свет на стены и немного охлаждающая пространство летом. Во внутреннем дворе – влажный сад в понижении, где воздух становится прохладнее и тише.

В обоих случаях проект начинался не с формы, а с попытки понять существующую жизнь места.

Эту связь среды с контекстом описывал Кристиан Норберг-Шульц в концепции genius loci – духа места. Для него пространство становится качественным тогда, когда начинает работать с особенностями конкретной территории, её климатом, привычками и памятью.

Почему проектирование не заканчивается в день открытия

В архитектуре по-прежнему распространено представление о проекте как о завершённом результате. Пространство открывается, объект вводится в эксплуатацию, после чего его задача считается выполненной. Но если качество среды определяется повседневным использованием, то самые важные данные о проекте появляются именно после этого момента.

Поэтому всё больше внимания уделяется тому, как пространство работает после открытия. В профессиональной практике этот подход связан с post-occupancy evaluation – оценкой того, как объект или пространство работает после начала реального использования. На этом этапе оценивается не соответствие первоначальному замыслу, а то, как место реально используется людьми.

Такой подход предполагает, что среду можно не только поддерживать, но и постепенно адаптировать. Если появляется устойчивый маршрут – его можно благоустроить. Если жители регулярно собираются в определённой части парка – добавить там тень, освещение или мобильную мебель. Проектирование становится не разовым действием, а процессом настройки пространства вслед за жизнью.

Это меняет и само представление об устойчивости городской среды. В экологии способность системы сохранять жизнеспособность и адаптироваться к изменениям называют резильентностью. Подобно экосистеме, городское пространство становится устойчивее тогда, когда сохраняет возможность для развития и появления новых сценариев использования.

На практике это означает, что не обязательно заранее заполнять территорию всеми возможными функциями. Иногда достаточно создать основу и оставить место для дальнейшего освоения. Например, построить один-два павильона и посмотреть, действительно ли нужны остальные, где они востребованы и как люди используют пространство.

Если повседневность становится главным критерием качества среды, то и проектирование не заканчивается в день открытия. Хорошую архитектуру и хороший городской ландшафт проверяет не презентация проекта и не первый сезон после благоустройства. Их проверяет обычный вечер вторника в ноябре.

Блиц с ИИ: что важно понимать о повседневности городской среды

Краткие вопросы и ответы подготовлены с использованием генеративной модели искусственного интеллекта на основе материалов статьи. Перед публикацией текст прошёл редакционную проверку, фактчекинг и содержательную доработку. Ответственность за точность формулировок и достоверность представленной информации несёт редакция журнала.

Что такое качество городской среды?

Качество городской среды – это не только внешний вид, благоустройство и инженерная надёжность. Оно проявляется в том, как территория работает в повседневной жизни: удобно ли по ней идти, хочется ли задержаться, есть ли тень, укрытие, понятные маршруты и разные сценарии использования. Хорошая среда выдерживает не только день открытия, но и обычные повторяющиеся сценарии жизни.

Чем пространство отличается от места?

Пространство может быть транзитной или ещё не освоенной территорией. Место возникает тогда, когда у человека появляется с ним связь: через маршруты, память, привычки, повторяющиеся действия и личные ассоциации. Поэтому место невозможно полностью создать только проектом – оно формируется в процессе жизни.

Почему красивое благоустройство может не работать?

Визуально выразительное пространство может хорошо смотреться на фотографиях, но оставаться неудобным для повседневного использования. Если в нём нет тени, возможности задержаться, разных маршрутов, понятных мест для встреч и гибких сценариев, люди быстро перестают им пользоваться. Качество проверяется не изображением проекта, а реальным поведением жителей.

Зачем нужна постпроектная оценка общественных пространств?

После открытия становится видно, какие маршруты, зоны и сценарии действительно востребованы. Люди могут протоптать новые дорожки, собираться в неожиданных местах или игнорировать часть территории. Постпроектная оценка помогает не просто поддерживать благоустройство, а адаптировать его под реальную жизнь.

Как архитектор может учитывать повседневность?

Архитектору важно начинать не только с образа, но и с наблюдения за существующей жизнью места. Нужно понимать маршруты, сезонность, привычки жителей, микроклимат, неформальные точки притяжения и уже сложившиеся практики. Тогда проект становится не жёстким сценарием, а системой условий для разных форм жизни.

Литература и источники

1. И.-Ф. Туан. Space and Place: The Perspective of Experience.
2. К. Инуи. Little Spaces and Several Trials.
3. Ё. Цукамото, М. Кайдзима, Atelier Bow-Wow. Made in Tokyo.
4. М. де Серто. Изобретение повседневности.
5. Д. Джекобс. Смерть и жизнь больших американских городов.
6. К. Норберг-Шульц. Genius Loci: Towards a Phenomenology of Architecture.
7. А. Гронский. Pastoral.
8. А. Астахова, К. Якименко, архитектурное бюро «Сейчас». Конкурсный проект Центрального пруда в Назрани.
9. А. Астахова, К. Якименко, архитектурное бюро «Сейчас». Благоустройство вокруг Центрального универмага в Сочи.
10. Royal Institute of British Architects. RIBA Plan of Work / Post Occupancy Evaluation Guidance.
11. К. С. Холлинг. Resilience and Stability of Ecological Systems.

The post Повседневность как критерий качества городской среды: как ежедневный опыт человека меняет проектирование first appeared on ЭКОУРБАНИСТ.

Слово редакции

Это интервью выросло из личного профессионального интереса к тому, как сегодня начинают пересекаться разные области знания. Мы давно привыкли к смежным связям: филология и журналистика, экология и география, физика и математика. Но всё чаще важные вопросы возникают уже не только на границе близких дисциплин, а на стыке, казалось бы, совсем разных профессиональных языков.

В этом, кажется, проявляется более широкое изменение взгляда на мир. Мы всё яснее понимаем, что он устроен не как набор отдельных систем, существующих рядом друг с другом, а как единая сложная система, где природное, социальное, инженерное, культурное и смысловое постоянно взаимодействуют. Именно поэтому появляются новые междисциплинарные роли и специальности – от социального инженера до экоурбаниста. Их задача – не просто смотреть на объект из одной профессиональной точки, а собирать разные оптики в общее понимание среды.

Для «Экоурбаниста» этот разговор продолжает уже начатую линию размышлений о том, как разные профессиональные оптики помогают работать с территорией. Ранее мы обращались к ботаническому взгляду на растительные сообщества в статье Евгения Сапунова и к географическому пониманию ландшафта в тексте Виктора Матасова. Текущий материал добавляет к этому разговору ещё один, более гуманитарный ракурс. Он не заменяет инженерный, экологический или географический анализ, но в отдельных случаях помогает увидеть то, что обычно остаётся за пределами проектной схемы: память места, литературные образы, маршруты, названия и устойчивые способы восприятия территории.

В журнале мы часто говорим о территории как о сложной системе: природной, инженерной, социальной, культурной. Обычно такой разговор начинается с рельефа и воды, почв и растительности, инфраструктуры, истории хозяйственного освоения – то есть с тех слоёв, которые помогают понять, как территория устроена, как она функционирует и какие природоподобные решения могут быть с ней соотнесены. Но есть и другой слой, который в проектной практике часто оказывается менее очевидным, – культурный, текстовый, образный, языковой и семантический. Места существуют не только на картах и в проектных границах, но и в литературе, памяти, маршрутах, названиях, устойчивых сценариях восприятия.

Именно поэтому после материала Галины Елагиной о ретроспективном анализе территории мы решили продолжить разговор о культурном ландшафте через тему литературной географии. Для журнала это не смена темы, а ещё одна точка рассмотрения территории: не вместо технического, природного или инженерного анализа, а рядом с ним. Иногда, чтобы точнее понять место, важно увидеть не только его физические характеристики, но и то, как оно было описано, названо, пережито и встроено в культурную память.

Интервью построено как встреча двух взглядов. Выпускающий редактор «Экоурбаниста» Мария Сидоренко – журналист с филологическим образованием – задаёт вопросы главному редактору журнала Виктору Матасову, географу, специалисту по ландшафтной экологии и территориальному планированию с учетом природного и культурного наследия. Здесь журналистский интерес к вопросу и филологическое внимание к тексту встречаются с профессиональным взглядом на ландшафт – и сходятся в одном вопросе: можно ли читать территорию так же внимательно, как текст?

Поводом для разговора стала книга «Литературная география России: атлас-справочник», одним из авторов которой является Виктор Матасов. Издание получило национальную премию «Хрустальный компас» Русского географического общества в номинации «Издание», но тема интервью шире одной книги. Мы говорим о том, что такое литературный ландшафт, почему Пушкиногорье может быть модельным примером, как литературные образы влияют на восприятие места и зачем эта оптика нужна архитекторам, урбанистам, ландшафтным архитекторам, городским администрациям и всем, кто работает с наследием и развитием территорий.

Для «Экоурбаниста» этот разговор также пополняет будущую библиотеку профессионального чтения – не исчерпывающую подборку, а систему ориентиров для специалистов, которым важно видеть территорию шире: как природную, инженерную, культурную и смысловую структуру.

Вход в тему: где встречаются текст и территория

Мария Сидоренко: Виктор, меня журналистское образование на филологическом факультете приучило думать о тексте как о системе смыслов, образов, интонаций и контекстов. Можно ли так же читать территорию – как текст?

Виктор Матасов: Если исходить из того, что ландшафт – это система, состоящая из набора компонентов, его в каком-то смысле можно сравнить с предложением, которое состоит из слов. Но важно не просто увидеть отдельные слова, а понять отношения между ними. В ландшафте то же самое: нужно не только описать рельеф, воду, растительность, дороги, постройки или следы хозяйственного использования, а увидеть связи между этими компонентами.

В этом смысле читать территорию – значит видеть больше, чем набор отдельных элементов. Например, в ландшафтоведении один из ключевых навыков – ландшафтная индикация: по рельефу и растительности можно предположить, какие здесь будут почвы, насколько они будут переувлажнены и как устроены их почвенные горизонты. То есть по части компонентов ты восстанавливаешь другие компоненты и видишь связи между ними. Вот это умение прочитать связи и есть чтение ландшафта.

Мария Сидоренко: Когда специалист по ландшафтной экологии говорит «ландшафт», а филолог слышит «образ места», мы вообще говорим об одном и том же или о разных уровнях одной системы?

Виктор Матасов: Мне кажется, это не равные понятия. Если мы понимаем ландшафт как социально-экологическую или природно-антропогенную систему, то в нём есть как минимум три крупных блока компонентов.

Первый – природные компоненты: рельеф, вода, почвы, растительность и так далее. Второй – созданные человеком части системы: структура расселения, хозяйствование, землепользование, дороги, здания. И третий блок – нематериальные компоненты. Они тоже созданы и/или восприняты человеком: это символическое и семантическое освоение территории, ассоциации, память, интерпретации.

Образ места – это не весь ландшафт, а один из способов его восприятия. Пейзаж можно понимать как визуальную составляющую ландшафта: то, что мы видим – его текстуру, цвет, сезонное состояние, характер открытых и закрытых пространств. Есть и звуковой образ места – soundscape: шум воды, ветер, голоса, транспорт, тишина или природные звуки. А есть ассоциативная часть – память, культурные смыслы, личные и коллективные образы, которые связываются с территорией. Объект при этом остаётся один – сам ландшафт, но разные оптики позволяют читать его по-разному.

Мария Сидоренко: В материале Галины Елагиной мы говорили о картах, старых руслах, оврагах, следах промышленного использования. А что к пониманию территории добавляют тексты, литературные образы и память места?

Виктор Матасов: Тексты, литературные образы и память места добавляют ещё один компонент культурного ландшафта. Объекты нематериального наследия, созданные на территории или вдохновлённые ею, – это такая же часть ландшафта, как и материальные следы освоения.

В теории экосистемных услуг это иногда называют культурными экосистемными услугами: природа или территория вдохновила человека на творчество и породила художественный текст, образ, стихотворение, рассказ. Но для ландшафтного анализа важно не только зафиксировать сам текст, а сопоставить его с другими компонентами культурного ландшафта.

Если мы видим эти связи, мы можем их использовать в территориальном и ландшафтном планировании. Нематериальное наследие и литературные образы могут быть ресурсом развития территории. А могут, наоборот, становиться ограничением: частью правил, по которым дальнейшее развитие территории должно происходить.

Мария Сидоренко: Если объяснить совсем просто, что такое литературный ландшафт? Это место из биографии писателя, место из текста, маршрут, образ – или всё сразу?

Виктор Матасов: Если совсем просто, я бы исходил из того, что ландшафт – это гетерогенная территориальная целостность. Разные по происхождению объекты распределены в пространстве, образуют некоторое единство и находятся между собой в связи.

Один объект – например, дом писателя – на мой взгляд, ещё не литературный ландшафт. Это скорее литературное место. А вот система таких мест, система территорий, интерпретированных писателем и существующих в его произведениях, памятные места, связанные с биографией писателя, дороги, маршруты, ассоциативные точки, возникшие уже позже, – всё это вместе может создавать литературный ландшафт.

Важна именно совокупность: достаточно плотная, территориально выраженная и связанная между собой система литературных мест, ассоциативных мест, образов и других элементов.

Про книгу «Литературная география России»

Мария Сидоренко: Вы – один из авторов атласа-справочника «Литературная география России». Как появилась идея такого издания и какую задачу оно решало? Зачем понадобилось собирать литературные места именно в формате атласа?

Виктор Матасов: Главным идеологом проекта был Владимир Николаевич Калуцков. Его можно считать одним из моих учителей. Мы много работали вместе в области территориального планирования музеев-заповедников, объектов наследия ЮНЕСКО, территорий, где природа и культура существуют рядом. В этих работах мы часто выполняли дополняющие функции: он держал широкую культурную и теоретическую рамку, а моя роль поначалу была во многом картографической и аналитической.

Тема литературной географии в целом не новая: в географии искусства и культурной географии она давно обсуждается. Но идея атласа была в том, чтобы не делать просто справочник литературных мест, музеев и биографических точек. Таких справочников довольно много: перечисляется, где кто жил, где какой музей существует, и по каждому месту даётся информация.

Здесь была попытка пойти от территории. Для разных регионов нужно было показать, какое литературное наследие с ними связано, как оно устроено на разных масштабных уровнях – от отдельного литературного места до литературного ландшафта и регионального текста. То есть мы двигались не от списка имён, а от географии, от территории и её прочтения.

Поэтому формат атласа был принципиальным: он позволял показать разномасштабность явления, внутреннюю структуру литературного наследия и его пространственное выражение.

Мария Сидоренко: Что карта даёт литературе? Почему некоторые тексты и образы лучше понимаются, когда мы видим их на территории?

Виктор Матасов: У нас, по сравнению, например, с англосаксонской традицией, литературоведы, как мне кажется, не так часто обращаются к карте. А литературная карта может быть очень разной и может работать с текстом несколькими способами.

Во-первых, карта может быть частью самого литературного мира. Типичный пример – карты Средиземья у Толкина. Там нужно было, по сути, изобрести целый мир, в котором происходят события, и карта помогает этому миру состояться. Похожим образом можно говорить и о «Дюне» Герберта, где важно устройство Арракиса как пространства.

Во-вторых, карта может быть способом анализа произведения. Когда читаешь текст, в котором герой движется по улицам, городам, странам, иногда хочется буквально зарисовать маршрут. Но бывает, что внутренняя география произведения оказывается нелинейной: пространство перескакивает, маршруты расходятся, рядом оказываются разные города или разные планы реальности. Попытка нанести это на карту становится способом прочтения текста.

В-третьих, есть география автора: где он жил, какие места посещал, как менялся его творческий путь в пространстве. Даже в школе литературу и географию можно было бы иногда преподавать вместе, составляя карты жизни и творчества писателей. Карта в этом смысле не просто иллюстрирует литературу, а порождает новые смыслы и дополняет образ, который описан в тексте.

Мария Сидоренко: Как понять, что место действительно литературное? Достаточно ли, что там жил или бывал писатель, или важно, чтобы место стало образом в культуре?

Виктор Матасов: Если писатель просто жил или бывал в каком-то месте, оно, конечно, может считаться литературным местом – например, как памятник, дом, могила или другая биографическая точка. Но литературный ландшафт возникает не из одной точки.

Особый интерес представляют территории, где таких мест много, и они образуют более сложную систему. Это может быть музей-усадьба, писательский городок вроде Переделкина или другая территория, где есть не только один объект, а пространство смыслов, маршрутов, ассоциаций, биографических и текстовых связей.

Такие образования уже интересны и для территориального планирования: у вас есть не одна точка, а пространство, на котором можно организовать маршруты, раскрыть большее число смыслов, дать человеку возможность провести там больше времени. Поэтому литературное место и литературный ландшафт – разные уровни.

Мария Сидоренко: Чем литературная карта отличается от туристической, краеведческой или исторической карты? Что становится на ней главным – и что она показывает, кроме точек и маршрутов?

Виктор Матасов: Литературная карта не обязательно является туристической картой по литературному ландшафту. Она может быть картой самого произведения, картой мира, в котором происходит действие, картой маршрутов героев, картой биографии автора или картой литературного освоения региона.

В этом её дополнительная ценность. Туристическая карта чаще всего помогает человеку перемещаться по территории и смотреть объекты. Литературная карта может показывать не только точки и маршруты, но и внутреннюю географию текста, связи между местами, образами, сюжетами и ассоциациями.

Пушкиногорье как модельный литературный ландшафт

Мария Сидоренко: В книге отдельно рассматривается Пушкиногорье. Почему это не просто музейная территория, а модельный литературный ландшафт?

Виктор Матасов: Мы довольно много работали в Пушкинских Горах, приезжали туда в разные периоды развития музея-заповедника, поэтому хорошо знаем эту территорию. Она удобна как модельный пример именно потому, что очень насыщена разными слоями.

Там есть литературные места, дороги, насыщенный литературный фон, ассоциативные места, которые уже позже создавал Гейченко на основе текстов Пушкина и своего видения того, как должен развиваться музей-заповедник. Это территория, где следы разных периодов существуют одновременно.

В каком-то смысле её можно читать как палимпсест. Ландшафт в разные периоды осваивался разными акторами: семантически, символически, хозяйственно. Следы этого освоения представлены на территории, и умение увидеть их как хронологию, как биографию ландшафта, – это и есть умение читать территорию. Поэтому Пушкиногорье удобно для объяснения основных элементов литературной географии.

Мария Сидоренко: Вы говорили, что в Пушкиногорье важны не только музейные здания, но и сенокосы, выпасы, открытые виды. Почему в таком месте нельзя сохранять только «объекты», забывая про окружающий ландшафт?

Виктор Матасов: В своё время я для себя сформулировал это так: структура и функционирование природно-антропогенного ландшафта в таком месте определяются не только влажностью почв, близостью к рынкам сбыта или другими обычными факторами, а во многом литературными текстами – произведениями Пушкина.

Экскурсовод, ведя экскурсию, всё время соединяет историю, биографию, ключевые тезисы с самими стихотворениями, дневниками, образами. А в этих текстах присутствует описание окружающего ландшафта. Слова, которые произносит экскурсовод, хорошо бы было увидеть на территории.

Если в тексте есть пруд, он должен быть видимым, а не заросшим. Если важны открытые виды, высотность застройки должна регулироваться. Если важны поймы, берега, сенокосы, выпасы, элементы хозяйственной деятельности, их нужно поддерживать так, чтобы сохранялся облик территории, описанной в текстах. Даже цвет и аспект посевов льна, которые могли быть видны из окна, становятся элементами сохранения литературного ландшафта.

Мария Сидоренко: Правильно ли я понимаю: если вокруг музея меняется ландшафт, сам музейный объект тоже начинает восприниматься иначе?

Виктор Матасов: Конечно. Если над Бородинским полем курсируют самолёты, рядом ездят квадроциклы, вокруг стоят современные здания или крупные торговые центры, странно ожидать, что у посетителя возникнет ощущение исторического ландшафта, в который он якобы попадает.

Окружение должно соответствовать тому смыслу, который музейная территория пытается сохранить или реконструировать. Когда меняется среда вокруг объекта, меняется и восприятие самого объекта.

Мария Сидоренко: Как сохранить литературный ландшафт и не превратить его в декорацию – в красивую, но искусственную «иллюстрацию к писателю»?

Виктор Матасов: Это всегда тонкая грань. С одной стороны, если вы наносите на карту, условно говоря, тока глухарей, вы показываете, что нужно охранять. С другой – вы одновременно рассказываете браконьерам, куда идти. С туристами может быть похожая логика: если вы хотите сохранить аутентичность места, не всё нужно сразу превращать в аттракцион.

Нужно соблюдать баланс между туристической привлекательностью, удобством, интерпретацией – и сохранением подлинности. Показать место аккуратно, что-то восстановить, что-то состарить, что-то отреставрировать или декорировать так, чтобы это не выглядело фальшиво, – это вопрос вкуса, знания и опыта тех, кто отвечает за развитие территории.

Фальшь считывается очень быстро. Например, когда в музейной экспозиции появляется фигура девушки со снопом сена, но по маникюру видно, что это современная постановочная фотография, возникает ощущение не реконструкции, а декорации. Поэтому важны не только знания, но и чувство меры.

Литературная география и городская среда

Мария Сидоренко: Может ли обычное городское место иметь свой «текст» и ассоциативный слой, даже если там нет известного музея или памятника?

Виктор Матасов: Да. В концепции культурного ландшафта мы должны для любой территории проверять наличие её текста, образов, ассоциаций, памяти. Если мы находимся в литературном музее-заповеднике, этот слой, очевидно, преобладает и может выступать фактором развития структуры и функционирования территории.

В обычной городской среде сильнее могут работать другие факторы: функциональная насыщенность, ритейл, транспорт, рабочие места, доступность, комфортность. Но это не отменяет текстового слоя. Его можно донасытить: вытащить из замыленного палимпсеста прежние образы, историю места, старые названия, ассоциации, рассказать о них.

Даже в новых районах может возникать собственное мифотворчество. Любые новые жилые комплексы на окраинах часто используют старые топонимы, иногда находясь в десятках километров от исторического места. Это своего рода переезд топонима. С этим тоже важно уметь работать.

Мария Сидоренко: Если город хочет бережно работать с памятью места, с чего начать: с архивов, карт, текстов, разговоров с жителями, старых названий, маршрутов?

Виктор Матасов: Одного универсального рецепта нет. Обычно начинают с того, что читается в территории сразу. А дальше, понимая, какие потенциально компоненты культурного ландшафта могут быть значимы, по ним нужно последовательно пройтись.

В моей логике модель культурного ландшафта подразумевает равноправие компонентов. Вы проходите по ним всем и пытаетесь вытащить всё, что возможно: природные особенности, формы рельефа, следы старого землепользования, элементы архитектурной конструкции, топонимику, память, тексты, архивы, разговоры с людьми.

Часть компонентов может выпадать: например, если здесь не было исторической промышленности, вы ничего не найдёте в этом слое. Но могут ярко читаться другие элементы – рельеф, старые дороги, планировочная структура, архитектурные следы. Когда вы всё это подтягиваете, складывается общая картина.

Мария Сидоренко: Какие ошибки чаще всего совершают, когда благоустраивают места с сильной историей или культурной памятью? Может ли благоустройство стереть не только старую среду, но и «читаемость» места?

Виктор Матасов: Да, может. Образы места легко потерять, а находки – просто не заметить, особенно если нужно работать быстро. Мне кажется, ключевая ошибка при работе с наследием – именно скорость.

Здесь можно провести аналогию с ископаемым топливом: оно накапливалось миллионы лет, а мы сжигаем его за сотню. Историческое, природное и культурное наследие тоже формировалось долго, а среду мы часто трансформируем очень быстро. Для экономики тратить время на поиск, анализ, архивы, сопоставления – вещь, конечно, неприятная: ресурсы тратятся, а видимой капитализации сразу не происходит.

Но если мы быстро повышаем финансовую капитализацию территории за счёт благоустройства, ритейла или нового жилого комплекса, мы можем одновременно расходовать другой капитал – исторический, природный, культурный. Поэтому главная ошибка – несоответствие времени накопления наследия и времени его трансформации.

Практический смысл для специалистов

Мария Сидоренко: Что должен увидеть специалист, если перед ним не просто участок, а место с историей, памятью и сложившимся образом?

Виктор Матасов: Почти любое место так или иначе обладает историей. Поэтому у специалиста исходно должен быть в голове подход, связанный с культурным ландшафтом. Ландшафт в этом словосочетании нужно понимать не как «озеленение около дома», а как разнородную территориальную целостность.

Если вы подходите к территории с такой методологией, вы должны пройти по всем компонентам: природным, хозяйственным, материальным, нематериальным. Часть из них может быть стёрта, уничтожена, переделана, искусственно создана. Но вам всё равно нужно это описать и понять, какие связи между компонентами сохраняются.

Мария Сидоренко: Как в реальном проекте совместить инженерные требования, экологические ограничения и память места?

Виктор Матасов: Это всегда компромисс. Но это ещё и вопрос нормативов, регламентов и существующей профессиональной практики. Если, например, для итальянского ландшафтного планирования почти самоочевидно, что в любом месте огромное количество историй и его нужно изучать, то в отечественной традиции сильнее другой нарратив: территории много, пространство пустое, его нужно осваивать.

Из-за этого работа со смыслами территории, с текстом, с природным и культурным наследием не всегда воспринимается как равная по значимости инженерным или экономическим требованиям. Здесь нужна не только законодательная, но и экспертная, профессиональная перестройка: понимание конечности территории, особенно на землях старого освоения.

Культурно-ландшафтный подход предполагает равноправие компонентов и необходимость пройти по каждому из них. Но для этого нужны и нормативные механизмы, и экономические стимулы. Сейчас, например, природный капитал всё чаще пытаются включать в экономику через экосистемные услуги. Для культурного и исторического наследия тоже нужны понятные инструменты, иначе оно остаётся вне расчёта и легко проигрывает более быстрым решениям.

Мария Сидоренко: Может ли литературная география быть частью предпроектного анализа – наряду с картами, архивами, обследованиями и историей землепользования?

Виктор Матасов: Конечно может, особенно если вы подходите к анализу территории с единой методологией. Этот слой нужно пройти так же, как другие слои. Где-то он будет выражен сильнее, где-то слабее.

На практике уже существует поиск «гения места», работа с объектами культурного наследия, топонимикой, региональным текстом, литературным наследием территории. Но часто это остаётся формальным уровнем: музей этого, дом того, памятник тому. До чтения текстов о территории мы доходим реже.

Одна из причин – отсутствие пространственных баз данных литературных текстов. Это совместная недоработка филологов и географов. В идеале такие массивы можно было бы собирать: описания конкретных территорий в литературных произведениях, связанные с ними образы, маршруты, топонимы. Сейчас, в век искусственного интеллекта и автоматической обработки текстов, это становится более реалистичной задачей.

Мария Сидоренко: Кто должен участвовать в такой работе: географы, историки, филологи, ландшафтные архитекторы, урбанисты, местные жители?

Виктор Матасов: Это вопрос разумного проектного менеджмента. Если на этапе предпроектного анализа видно, что культурный, литературный или ассоциативный слой для территории значим, нужно привлекать соответствующих специалистов и выделять на это ресурсы.

Это могут быть филологи, литературоведы, литературные географы, географы, историки, искусствоведы. Я бы даже расширял рамку от литературы к искусству в целом, потому что наследие территории может быть связано не только с текстами, но и с живописью, музыкой, визуальными образами, локальной памятью.

Местные жители тоже важны, потому что они хранят неформальные знания о территории: названия, маршруты, бытовую память, устойчивые представления о месте.

Мария Сидоренко: Если говорить совсем практично: зачем девелоперу или городской администрации учитывать литературный и культурный ландшафт?

Виктор Матасов: Для девелопера это довольно понятно: это брендирование места. Улица Ленина, улица Кирова, писательская топонимика, локальный образ, связь с известным сюжетом или именем – всё это может работать как бренд территории.

Я думаю, что можно было бы исследовать, какую прибавку к стоимости квадратного метра даёт литературный или культурный бренд, если он аккуратно раскрыт, а не выдуман и не привнесён на пустое место. По аналогии с зеленью вокруг жилых кварталов: она тоже стала частью ценности объекта. Многие жилые комплексы уже используют литературные, поэтические или культурные названия. Вопрос в том, насколько за этим стоит реальная работа с местом, а не просто маркетинг.

Финал: библиотека профессионального чтения

Мария Сидоренко: Мы хотим начать в «Экоурбанисте» линию профессионального чтения – не как академическую библиографию, а как систему ориентиров для тех, кто работает с территориями. Почему, на ваш взгляд, логично начинать именно с культурного и литературного ландшафта?

Виктор Матасов: Я бы не сказал, что нужно начинать именно с литературной географии или только с культурного ландшафта. Логичнее начинать шире – с географического подхода к анализу территории.

Девелопер, проектное бюро, администрация, ландшафтный архитектор – все они так или иначе работают с территорией. А представления о территории во многом разработаны именно в географии: физической, общественной, культурной. Поэтому важен сам ландшафтный подход.

Ландшафт здесь нужно понимать не как благоустройство возле дома и не как работу «озеленителей», а как географическое понятие, которое в отечественной традиции разрабатывается больше ста лет. В частном случае это культурный ландшафт, где природа, хозяйство, культура и смыслы рассматриваются как части одной системы.

Мария Сидоренко: Какие книги или авторы помогают войти в эту тему? Что бы вы назвали первыми ориентирами – без претензии на исчерпывающий список?

Виктор Матасов: Если говорить о подходе к анализу и проектированию территории, я бы начинал с книг по теории культурного ландшафта, по наследию, с работ Института природного и культурного наследия. Это та традиция, где природа и культура рассматриваются вместе.

Здесь важны работы Юрия Александровича Веденина, Владимира Николаевича Калуцкова и других авторов, которые занимались культурным ландшафтом, природным и культурным наследием. Если говорить о классике многоаспектного описания территории, можно вспомнить Вениамина Петровича Семёнова-Тян-Шанского и его книгу «Район и страна».

В целом классиков читать практично. Есть хорошая мысль: в древней истории до нас часто доходит уже отобранный временем интеллектуальный труд, а случайный хлам отваливается по дороге. С классическими работами во многом так же: они дают устойчивые рамки, которые полезны и для современной практики.

Мария Сидоренко: Как Вы думаете, почему специалистам по городской среде сегодня важно читать не только нормативы, исследования и проектные отчёты, но и гуманитарные тексты?

Виктор Матасов: Конечно, всем нужно читать книги – вопрос только в том, как находить для этого время. Если отвечать содержательно, здесь важна абдукция: поиск похожих паттернов в разных типах систем. Проще говоря, это умение работать с аналогиями.

Когда человек читает широкий круг литературы – художественной, гуманитарной, академической, – у него появляется больше аналогий, больше способов увидеть похожие процессы в разных системах и применить это к ежедневной профессиональной деятельности. Это обогащает профессиональный диалог и даёт пищу для размышлений.

Практическая рекомендация может быть очень простой: читать хотя бы полчаса перед сном. Но читать не только то, что прямо связано с текущим проектом.

Мария Сидоренко: Если вернуться к исходной точке: чему филологический взгляд может научить урбаниста, а ландшафтный взгляд – филолога?

Виктор Матасов: Ландшафтный подход и для урбаниста, и для филолога говорит о том, что мы работаем с территорией. А территория – сложное образование, где есть природа, общество, хозяйство, технологии, память, тексты, смыслы. Умение увидеть в этой разнородности целостность – это и есть сильная сторона ландшафтного подхода.

Филологический взгляд, в свою очередь, может научить более ответственной работе с языком, терминами и определениями. Профессиональный сленг иногда поражает. Нужно внимательнее относиться к языку, которым мы пишем нормативные документы, внутренние регламенты, правила, пояснения для жителей.

И ещё – к тому, как мы объясняем, почему у территории есть та или иная ценность, почему она организована именно так, какие факторы влияли на пространственное решение. Филологический взгляд учит читать и говорить. А ландшафтный взгляд учит видеть территорию как корпус текстов и связей, которые нужно внимательно и вдумчиво прочитать.

Источники

1. Литературная география России: атлас-справочник.
2. В. Н. Калуцков, В. М. Матасов. Пушкиногорье как литературный ландшафт.
3. Paul M. Paine. Booklovers Map of America.
4. Thomas Y. Crowell Company. A Reader’s Map of the Names, Works, and Locations from America’s Literary Heritage, 1752–1960.
5. Д. Замятин. Геокультурный брендинг городов и территорий: от теории к практике. Книга для тех, кто хочет проектировать и творить другие пространства.
6. Н. М. Дронин. Эволюция ландшафтной концепции в русской и советской физической географии.
7. В. П. Семёнов-Тян-Шанский. Район и страна.

The post Ландшафт как текст: разговор на стыке филологии и ландшафтной экологии first appeared on ЭКОУРБАНИСТ.

Слово редакции

Этот материал появился из разговора с читателями в социальных сетях «Экоурбаниста». В обсуждении после публикации о барьерах устойчивого проектирования одна из участниц привела пример из Астрахани – участок набережной Приволжского затона рядом с жилым кварталом «Наследие» девелоперской компании «РАЗУМ». В разговоре стало понятно, что этот проект интересен не только как локальное благоустройство, но и как пример того, как в реальной практике складывается взаимодействие между застройщиком, городом и ландшафтными специалистами.

Для «Экоурбаниста» этот материал важен именно переходом масштаба: от благоустройства территории рядом с жилым кварталом – к формированию общественного пространства, которое начинает работать на город в целом. Набережная в этом случае становится не декоративным продолжением застройки, а частью городской инфраструктуры: она меняет прогулочные маршруты, создаёт новые сценарии отдыха и показывает, как девелоперская инициатива может выходить за пределы участка.

Отдельный интерес представляет климатический аспект проекта. В жарком и засушливом регионе устойчивое озеленение становится не вопросом вкуса, а вопросом эксплуатации: какие растения действительно приживаются, где газон оправдан, как снизить нагрузку на уход и какие решения можно затем переносить в другие проекты. Этот пример показывает, что устойчивое развитие городской среды начинается не с деклараций, а с конкретных проектных и эксплуатационных решений.

Мы попросили подробнее рассказать об этом опыте Алёну Батюта, дендролога и ландшафтного архитектора GreenProfi Gardens, эксперта АСЗИЮ.

Территория до проекта

Астрахань – город, структура которого во многом сформирована водной системой каналов и проток Волги. Прибрежные территории здесь обладают высоким потенциалом для формирования общественных пространств, однако на практике они часто застраиваются точечно и развиваются фрагментарно.

Участок набережной Приволжского затона, о котором идёт речь, долгое время оставался практически не освоенным. Территория густо заросла тростником и ассоциировалась скорее с небезопасным заброшенным пространством, чем с местом для отдыха. При этом близость воды и соседство с жилой застройкой делали этот участок потенциально важным элементом городской прогулочной инфраструктуры.

Ситуация начала меняться с развитием жилой застройки в этой части города.

Инициатива застройщика

Проект благоустройства набережной оказался связан с развитием жилого квартала «Наследие» (Девелоперская компания «РАЗУМ») на улице Набережной Приволжского затона.

Создавая свои проекты, девелопер придерживается принципа инфраструктурно опережающего развития, когда объект ещё даже не сдан, а вся окружающая его инфраструктура уже отлажена. Так произошло и в этом проекте: девелопер не ограничился участком застройки, а расширил благоустройство на прилегающую территорию. До момента сдачи последнего дома реализованная набережная уже стала самым масштабным общественным пространством в портфеле девелопера.

Постепенно благоустройство набережной стало выполнять более широкую городскую функцию – пространство оказалось востребованным не только за счёт новизны, но и благодаря своему рекреационному потенциалу, частично перераспределив прогулочные потоки с центральных городских территорий и набережной Волги.

При этом проект развивался в формате партнёрства: девелопер занимался благоустройством и озеленением территории, а город обеспечивал поддержку на уровне выделения земельного участка, согласования проекта, инженерной инфраструктуры и коммуникаций. Такой формат взаимодействия можно рассматривать как пример взаимовыгодной модели развития городской среды.

Проектирование и реализация

Как это нередко бывает в реальных проектах благоустройства, процесс реализации оказался значительно сложнее первоначальных представлений.

К моменту подключения ландшафтной команды подрядчик на объекте уже менялся несколько раз, и работа велась уже после нескольких смен подрядчика. Концепция озеленения формировалась в сжатые сроки и в рамках уже определённого бюджета. Основной задачей стало создание решений, которые могли бы работать в долгосрочной перспективе, несмотря на ограниченные ресурсы.

В подобных ситуациях ландшафт часто оказывается элементом, который подключается на поздней стадии проектирования и вынужден адаптироваться к уже сформированным архитектурным решениям. Это характерная проблема многих проектов: архитектурное и функциональное решение территории формируется заранее, тогда как озеленение нередко создаётся по остаточному принципу.

Эксперимент с устойчивым озеленением

Одним из ключевых решений проекта стал пересмотр традиционного подхода к озеленению.

В условиях астраханского климата с летними температурами, достигающими +40–45 °C, классические газоны оказываются крайне трудоёмкими в содержании. Поэтому на части территории было принято решение отказаться от газонных покрытий и заменить их массивами кустарников, злаков и многолетних растений, более устойчивых к засухе и высоким температурам, а также снизить нагрузку на управляющую компанию при дальнейшем уходе. 

Такой подход позволил создать композиции, способные сохранять декоративность без интенсивного полива и сложного ухода. В определённом смысле этот участок стал экспериментальной площадкой: озеленение стало способом связать фасадную часть квартала с набережной и раскрыть рекреационный потенциал воды.

«Для регионов с жарким засушливым климатом традиционные схемы озеленения не всегда работают: подход к газону требует пересмотра, а устойчивые многолетники и злаки становятся не декоративным дополнением, а инструментом эксплуатации территории».

Изменившиеся условия среды

Дополнительным фактором, который пришлось учитывать в процессе реализации, стали изменения ветрового режима территории.

Развитие плотной высотной застройки в этой части города привело к увеличению ветровых нагрузок и изменению направления воздушных потоков. Это потребовало дополнительной работы с формированием крон растений и адаптацией схем ухода в период их приживаемости.

Пилотный опыт

Несмотря на сложности реализации, проект стал важным опытом для подрядчиков и девелопера: он показал, как архитектура, озеленение и сценарии взаимодействия с водой могут работать как единая система. Набережная стала не только прогулочной линией вдоль канала, но и пространством, где проверялись решения для жаркого климата, ветровых нагрузок, прибрежной зоны и разных пользовательских сценариев.

Этот проект стал пилотным примером, который продемонстрировал необходимость адаптировать ландшафтные решения к реальным условиям территории и климата. Он также показал, что подходы к озеленению дворовых и общественных пространств должны различаться: в каждом случае важны свои сценарии использования, уровень нагрузки, требования к уходу и устойчивость растений.

Отдельным экспериментом стала ступенчатая высадка газона на крутом склоне вдоль прогулочной зоны. Этот опыт показал, что газон на сложном рельефе возможен, но требует более точной технологии устройства и дальнейшего ухода.

Результаты проекта

Главный результат проекта – не только благоустроенная набережная, но и формирование нового внутреннего стандарта работы с общественными пространствами.

Опыт показал, что в условиях жаркого и засушливого климата нужен иной баланс озеленения: меньше газонных покрытий, больше устойчивых многолетников и злаков, внимательнее подбор древесно-кустарникового ассортимента, отдельные решения для склонов, ветровых зон и прибрежной полосы.

После реализации проекта компания пересмотрела подход к благоустройству дворов и общественных пространств. В последующих проектах стали шире применять массивы многолетников, сокращать площадь газона, использовать молодые деревья вместо крупномеров на участках с сильной ветровой нагрузкой, а также отделять озеленённые зоны от проезжей части посадками кизильника.

Проект также изменил восприятие прилегающих функциональных зон: даже парковочные пространства, которые обычно воспринимаются как технические и визуально жёсткие участки, здесь за счёт озеленения включены в общий образ территории и не выпадают из логики общественного пространства.

При этом опыт реализации позволил увидеть и ограничения отдельных решений. От посадки туй в дальнейшем отказались: в условиях участка они выгорали, а замена отдельных экземпляров не решила проблему. Гортензия также оказалась неустойчивой к условиям территории. Зато злаки подтвердили свою эффективность: они сохраняют декоративность в течение продолжительного периода, чему способствует мягкая зима региона.

Так набережная Приволжского затона стала для девелопера не единичным объектом благоустройства, а практической моделью – с проверенными решениями, выявленными ограничениями и выводами, которые можно переносить в новые проекты в регионах со сложным климатом.

Над материалом работали: Анна Позняк-Ибатулина, Мария Сидоренко.

The post От застройки к городской инфраструктуре: опыт озеленения и благоустройства набережной Приволжского затона в Астрахани first appeared on ЭКОУРБАНИСТ.

Слово редакции

В «Экоурбанисте» мы всё чаще говорим о том, что устойчивое развитие городской среды начинается не с набора готовых решений, а с внимательного анализа территории. Городской участок – это не пустое место для проектирования, а территория с инженерной, геологической, гидрологической, ландшафтной, антропогенной и культурной историей.

Материал Галины Елагиной, эксперта научного центра Smart Urban Nature, важен именно в этой логике. Он показывает ретроспективный анализ не как дополнительную историческую справку, а как полноценный инструмент предпроектной работы. Исторические карты, старые русла рек, овражные системы, следы промышленного использования, прежние названия и утраченные природные структуры помогают увидеть то, что не всегда заметно при первом обследовании участка.

Для проектировщиков, девелоперов, городских администраций и специалистов по благоустройству такой анализ становится способом заранее распознать не только ограничения, но и ресурсы территории: где сохраняется риск подтопления, где активны эрозионные процессы, где промышленное прошлое могло оставить загрязнение, а где природные особенности и память места можно использовать как основу для более устойчивого проектного решения.

Тема культурного ландшафта глубже и шире одного прикладного материала. Поэтому редакция «Экоурбаниста» планирует постепенно формировать собственную библиотеку профессионального чтения – тематические подборки книг и исследований по разным направлениям, важным для понимания городской среды: от культурного ландшафта и географии наследия до водно-зелёной инфраструктуры, климатической адаптации, городских экосистем и устойчивого развития территорий.

В этой логике редакция начинает с первых ориентиров по теме культурного ландшафта. Среди них – книга Ю. А. Веденина «География наследия. Территориальные подходы к изучению и сохранению наследия», работы В. Л. Каганского, в том числе сборник «Культурный ландшафт и советское обитаемое пространство», а также вышедший на русском языке перевод книги И-Фу Туана «Топофилия. Исследование окружающей среды. Восприятие, отношение и ценности».

Когда прошлое территории становится частью проектного задания

Научный центр Smart Urban Nature пять лет работает с объектами в области ландшафтно-экологического планирования и анализа состояния городских экосистем.

Однако говоря о ландшафтном планировании и благоустройстве, важно уточнить, что мы понимаем под ландшафтом в данном контексте. Это обустраиваемая территория в границах земельного участка? Или ландшафт в физико-географическом понимании – сложная система, где взаимосвязаны и взаимообусловлены компоненты природы: геологическое строение, рельеф, климат, воды, почвы, растительный и животный мир?

К этому перечню необходимо добавить природные процессы и их последствия, которые также следует учитывать при планировании. Но если мы говорим о городских территориях, смотреть нужно шире: кроме природных процессов, в городах есть ещё и деятельность человека, причём на протяжении длительного времени.

В таком случае можно обратиться к концепции культурного ландшафта, которая рассматривает ландшафт как результат совместной деятельности природы и человека. В российской географии под культурным ландшафтом понимается не просто «природа плюс человек», а целостный природно-социокультурный территориальный комплекс, где соединены природные компоненты, материальная культура, язык, память сообщества и даже мифы (Калуцков, 2008). Это означает, что территория обладает не только геологической историей, но и культурной биографией.

В научной литературе существует несколько подходов к пониманию феномена культурного ландшафта.

Первый подход – этнолого-географический, развиваемый В. Н. Калуцковым в МГУ имени М. В. Ломоносова. Он рассматривает культурный ландшафт как совокупность нескольких связанных подсистем. Среди них – собственно природный ландшафт, система расселения, хозяйственный уклад, языковая среда, особенно топонимика, и духовная культура, прежде всего фольклор. Ключевыми здесь выступают понятия «природный ландшафт» и «сообщество» или «этнос». В этой логике культурный ландшафт – это природная территория, которую освоило и обжило определённое сообщество.

Второй подход – информационно-аксиологический, представленный в Институте наследия имени Д. С. Лихачёва в работах Ю. А. Веденина, М. Е. Кулешовой, Р. Ф. Туровского. Он акцентирует ценностный и информационный аспекты культурного ландшафта. Здесь культурный ландшафт трактуется как совместное порождение человека и природы, представляющее собой сложную систему материальных и духовных ценностей. Такая система несёт в себе высокий объём экологической, исторической и культурологической информации.

В данном случае культурный ландшафт – это территориальный комплекс, который возник и развивается в ходе взаимодействия природы и человека, под влиянием хозяйственной деятельности и социокультурной эволюции человека. Его образуют характерные сочетания природных и культурных элементов, находящихся в устойчивой связи и взаимной обусловленности.

Когда мы работаем с территорией, мы имеем дело с тремя её состояниями:

1. реальный ландшафт – то, что мы видим: природные компоненты, в том числе рельеф, почвы, растительность, водные объекты, и антропогенные объекты – дома, руины, памятники и другие элементы среды;
2. информационный ландшафт – территория, которая уже обросла текстами, мифами, научными описаниями;
3. виртуальный, или ассоциативный, ландшафт – место, которое существует в культуре, литературе или живописи, даже если физически его уже нет.

Традиционный подход часто предполагает учёт только первого состояния. Однако важно помнить, что благоустройство должно быть не только инженерным и техническим, но и семиотическим – сохраняющим «информационные коды» места.

Именно поэтому концепция культурного ландшафта становится важным рабочим инструментом при решении управленческих задач на территориях, где природное разнообразие тесно переплетено с традиционной культурой. Здесь культурные явления формируются в прямом контакте с природными особенностями местности, и эта связь во многом определяет целостность и ценность природно-культурного наследия.

Методология

Ретроспективный анализ – это метод исследования, основанный на изучении исторических источников (карт, планов, литературных данных) для реконструкции прошлых состояний территории, выявления динамики природных и антропогенных процессов и их учёта при современном планировании и благоустройстве.

Суть метода заключается в сравнительном анализе разновременных картографических материалов и иных исторических данных. В ходе предпроектной стадии сопоставляются изображения территории за разные периоды: например, план генерального межевания XVIII века, карты XIX века, топографические карты XX века и современные космоснимки. Это позволяет:

• выявить изменения рельефа, гидрографии, растительности;
• проследить динамику экзогенных процессов: рост оврагов, меандрирование рек;
• обнаружить утраченные объекты: реки, леса, производственные зоны;
• понять причины современного состояния ландшафта.

Данный метод позволяет встроить новые объекты в существующий ландшафт с учётом его долговременной динамики и физико-географических особенностей, поэтому в своих работах мы включаем его на предпроектной стадии.

С какого момента ретроспективный анализ перестаёт быть дополнительным исследованием и становится обязательным этапом планирования? На практике – тогда, когда мы проектируем не абстрактное благоустройство «здесь и сейчас», а территорию с историей инженерных, геологических, гидрологических, ландшафтных и антропогенных изменений.

Такой анализ особенно важен, если участок:

• расположен на пойме, склоне или у оврага;
• ранее использовался промышленно;
• имеет длительную историю хозяйственного освоения;
• связан с утраченными или изменёнными водными объектами.

В таких случаях ретроспективный анализ помогает понять, какие ограничения и возможности уже заложены в территории. Если участок ранее использовался промышленно, до начала благоустройства необходимо проверить его на загрязнение и, при необходимости, предусмотреть меры по восстановлению.

По нашему опыту, можно выделить несколько ситуаций, в которых такое исследование помогает принимать решения о благоустройстве территории.

Выбор названий для объектов

Многие города, где сегодня проектируются общественные пространства, существуют не одно столетие. За это время они претерпевали значительные изменения, которые отражены на исторических картах. На них же можно увидеть названия разных объектов – парков, озёр, оврагов. Эти топонимы можно использовать в современных проектах – как способ сохранить историческую память места.

Примером может служить Тюфелева роща – лесной массив, который находился на территории бывшего АМО «ЗИЛ» в Даниловском районе Южного административного округа Москвы. Роща подписана на топографической карте Москвы 1838 года. По литературным источникам, Тюфелева роща представляла собой сосново-еловый реликтовый лес и относилась к дворцовым владениям. Также она отмечена на более раннем картографическом источнике (план царствующего града Москвы 1763 года). Сюда на охоту приезжал Алексей Михайлович, а Пётр I останавливался во время Кожуховского похода – военных учений по осаде крепости.

После сноса зданий, принадлежавших АМО «ЗИЛ», здесь был создан сквер, получивший название «Тюфелева роща» – как память о лесном массиве, существовавшем здесь ранее.

Анализ экзогенных процессов и их учёт при современном благоустройстве

На исторических картах рельеф часто передаётся горизонталями или изображением эрозионных форм. Сопоставление разновременных карт позволяет увидеть динамику экзогенных процессов и оценить их интенсивность (хотя бы в относительном виде). Примером может служить объект благоустройства в Ольгине в Нижнем Новгороде.

По данным плана генерального межевания 1800 года на территории проектирования чётко читается существующая и ныне овражно-балочная сеть. Однако на карте протяжённость оврагов существенно меньше современной.

По карте Менде 1850 года овражно-балочная сеть показана более детализировано.

Стоит отметить, что количество овражных ответвлений увеличилось, причём не только в границах рассматриваемого участка, но и к югу от него. Это свидетельствует о выраженных эрозионных процессах на этой территории, что требует особого внимания при проектировании и строительстве.

Также на данном объекте внимание проектировщиков было обращено на овраг вдоль южной границы планируемого благоустройства. После строительства нового микрорайона появятся здания и асфальтовые дороги, то есть запечатанность территории увеличится, а значит, изменится и поверхностный сток, что может спровоцировать усиление эрозионных процессов.

Кроме того, в границах благоустройства находятся водосборные понижения оврага. Это особенно актуально в связи с тем, что овраг в границах проектирования увеличился примерно в два раза за последние 100 лет. Как следствие, было рекомендовано провести полевые наблюдения не только в границах планируемого благоустройства, но и за пределами с целью установления интенсивности эрозионных процессов, а также предусмотреть эффективную дренажную систему для компенсации изменений поверхностного стока.

Анализ рельефа как основа выбора сценария благоустройства

Связь между анализом рельефа в историческом аспекте и современным благоустройством на первый взгляд неочевидна. Однако ретроспективный анализ позволяет увидеть не только прошлое территории, но и её будущие ограничения. В этом, пожалуй, одна из главных ценностей данного метода. Если на территории есть овраг и он рос 150–200 лет, он будет расти и дальше. Если русло убрали в трубу, но на цифровых моделях рельефа оно всё ещё видно, здесь по-прежнему будут формироваться зоны переувлажнения.

«Ретроспектива показывает не то, что было когда-то, а то, что продолжает действовать сейчас, даже если скрыто».

Рассмотрим на примере Карасунских озёр в Краснодаре. Современная цепочка Карасунских озёр – это то, что осталось от реки Карасун, которая протекала здесь ранее и была правым притоком реки Кубани.

В 1870-е годы возведение плотин через реку позволило создать сухопутные переправы. Активное строительство дамб и железных дорог привело к тому, что к началу XX века река превратилась в цепь заболоченных озёр. Заиливание и зарастание сделали её рассадником болезней. В результате Карасуны стали засыпать, а местами – убирать в канал, который позже был заключён в трубы и погребён под современной улицей Суворова.

В 1945 году началась очистка почти пятикилометрового Карасунского канала. В начале 1980-х годов существовала программа «Малые реки Кубани», целью которой была очистка рек. Однако реализовать программу не удалось, так как из-за перестройки финансирование было заморожено.

Сохранившееся последствие этих работ – Покровское озеро рядом со стадионом «Кубань». На спутниковом снимке 1977 года прослеживается засыпка озера на месте современного Вишняковского рынка. Также происходит засыпка русла от современной улицы Шевченко до улицы 2-я Пятилетка.

В конце 1999 года появился проект сохранения Карасунских озёр, в рамках которого планировалось наладить сообщение озёр друг с другом, создать искусственное течение, добиться проточности, благоустроить берега. В рамках программы была реконструирована насосная станция, водоотвод и коллекторы.

К 2011 году были укреплены берега, сформированы бермы, отрезан путь стоков канализационных вод. Когда расчистили ил и углубились на 2,5 метра, удалось найти живые родники и понизить уровень водоёмов.

Стоит отметить, что по цифровым моделям высот, включая данные SRTM, до сих пор прослеживается русло реки Карасун.

«Прошлое здесь – ключ к прогнозу».

На этой территории мы видим устоявшийся ландшафт со сложившимися особенностями растительности, профильного и морфологического строения. Всё это следует учитывать при благоустройстве:

• не стоит размещать застройку, промышленные участки или гаражные кооперативы;
• создать водный парк на месте бывшей реки будет проще и дешевле, чем бороться с естественными природными процессами;
• при подборе растительного ассортимента следует выбирать интразивные виды, свойственные речным долинам, например, тростник, который обеспечивает фильтрацию стока, вместо того чтобы его убирать и заменять другими видами;
• для предотвращения эрозионных процессов на склонах рекомендуется предусматривать сухие ручьи, которые не препятствуют поверхностному стоку, вместо бетонирования склонов долины.

Сложно ли отстоять решение, которое предполагает принятие природных процессов, а не борьбу с ними? Однозначно сложно. Главное – подобрать аргументы. Например:

• экономический – водно-болотный парк может быть дешевле в эксплуатации, чем система осушения;
• юридический – борьба с природными процессами может вступать в противоречие с водным и природоохранным законодательством;
• репутационный – такой парк становится узнаваемой особенностью города, а не ещё одним типовым сквером.

Другим примером может служить участок планируемого благоустройства в Муроме.

Если сравнить план генерального межевания Муромского уезда 1780 года с современной ситуацией, то виден такой процесс, как меандрирование – один из типов русловых процессов, при котором речное русло формирует изгибы и со временем смещается. Сопоставив с текущей схемой речной долины, можно увидеть, что современные старицы стали ими в течение последних 300 лет, то есть этот процесс идёт в режиме реального времени. Таким образом, эта территория – не просто затопляемая пойма, здесь когда-то проходило русло реки.

Первой мыслью, когда речь заходит о благоустройстве, может быть следующее: осушить и засадить древесной растительностью, так как имеющееся здесь повышенное увлажнение вследствие близости грунтовых вод и даже заболачивание – это негативные процессы, которые необходимо ликвидировать.

Однако эти природные процессы естественны для данной территории и во многом предопределили характер ландшафта. Если использовать эти процессы, вместо того чтобы бороться с ними, это будет более устойчивым решением и с экологической, и с экономической точки зрения. Например, можно создать парк водно-болотных угодий.

Почему же процессы, которые часто воспринимаются как негативные (заболачивание, высокая влажность), на самом деле могут быть ресурсом территории?

Ответ прост: эти процессы уже «работают»: формируют микроклимат, удерживают влагу в засуху, создают местообитания�� для птиц и насекомых, очищают воду естественным путём. Осушая болото, мы часто получаем не «сухую» благоустроенную территорию, а пустырь, который затем нужно искусственно поддерживать. Кроме того, осушение болот приводит к большому количеству негативных последствий: понижается уровень грунтовых вод на прилегающей территории, повышается пожароопасность, снижается биоразнообразие, так как водно-болотные угодья служат местообитанием как для видов, постоянно обитающих на территории, так и для перелётных видов.

Если сохранить эту территорию и оформить её как водно-болотный парк, получим устойчивую экосистему, которая не требует полива, удобрений и почти не требует ухода. Это не недостаток, а уже работающая природная инфраструктура.

Источники загрязнения

Благодаря ретроспективному анализу можно узнать и об источниках антропогенного загрязнения, которые уже не существуют: производственные предприятия, кладбища, законсервированные хвостохранилища. Следовательно, прежде чем планировать благоустройство, необходимо, например, проверить территорию на наличие загрязнения, если на этом месте раньше было производство, и разработать план мероприятий по фиторемедиации, если загрязнение подтвердится в результате анализов в почвенно-экологической лаборатории.

Примером может служить объект во Владивостоке.

Территория планируемого благоустройства находится на законсервированном хвостохранилище. В результате полевых наблюдений было выявлено, что в почвенном профиле слой 0–20 см – отмершая органика, 20–60 см – насыпной грунт, далее – золоотвал.

В соответствии с Руководством по проектированию золоотвалов тепловых электрических станций «золоотвал – гидротехническое сооружение, намываемое из золошлакового материала в процессе его складирования». Золоотвал предназначен для организованного складирования золошлаков – отходов сжигания твёрдого топлива ТЭС и котельных. Золоотвалы, как и другие накопители промышленных отходов, являются источниками загрязнения длительного действия. Кроме того, это сложные для озеленения участки из-за специфического состава почвы: высокой щелочности, низкого содержания органических веществ, наличия токсичных элементов (например, тяжёлых металлов) и неблагоприятной структуры.

Из этого можно сделать следующие выводы:

• древесные насаждения на данном участке не смогут полноценно развиваться, так как почвенный покров недостаточной мощности в текущем состоянии;
• рекреационные зоны не рекомендуется создавать на таких участках;
• в результате полевого выезда были отобраны пробы воды, которые показали сильное загрязнение, что является следствием сброса сточных вод.

Подбор аналогов озеленения

Ретроспективный анализ может помочь при подборе вариантов озеленения.

Например, Карасунские озёра в Краснодаре: как было показано ранее, это изначально была река, а значит, в её речной долине сформировался особый ландшафт – пойменный с соответствующим набором видов растительности и почв. Поэтому при подборе растительного ассортимента необходимо выбирать виды, которые:

• будут способствовать укреплению берегов, например, ива, камыш, рогоз;
• обеспечат фильтрацию, например, тростник;
• будут устойчивы к влаге, то есть смогут переносить временное затопление или постоянную влажность;
• обеспечат декоративность и привлекательность объекта, например, кувшинки, кубышки;
• увеличат биоразнообразие и станут местообитанием для насекомых и птиц, например, верба, дербенник.

«Ретроспективный анализ – это подсказка, какие экосистемы на этой территории уже однажды работали. Это буквально экосистемная память места».

Это значит, что если здесь 300 лет был сосновый лес, сосны подходят этой территории. Если здесь были река и пойменные луга, тростник и ива будут расти без нашего вмешательства. Восстановить работавшую экосистему всегда дешевле и надёжнее, чем изобретать новую на том же месте.

Ещё один пример – объект во Владивостоке.

Если территория планируемого благоустройства находится на законсервированном золоотвале, то необходимо подбирать виды растений, способные выполнять фиторемедиационные функции. Травы и многолетние растения с мощной корневой системой помогают закрепить почву и улучшить её структуру. Некоторые из них устойчивы к тяжёлым металлам:

• клевер белый и красный – улучшает почву, фиксирует азот;
• овсяница луговая – устойчива к засухе и бедным почвам;
• тимофеевка луговая – быстро растёт и укрепляет грунт;
• райграс – используется для закрепления почвы;
• полынь – устойчива к токсичным условиям;
• зверобой – может расти на бедных почвах.

Кустарники можно высаживать, однако из-за маломощного почвенного покрова в настоящее время это нецелесообразно.

Вместо заключения

Культурный ландшафт функционирует как сложная система, включающая не только материальные компоненты, но и мощный информационный слой: исторические тексты, фольклор, географические образы, топонимы и память о прежних состояниях территории.

Карасунские озёра – пример территории, где природный объект трансформировался, но память о нём сохранилась в истории, старых картах и цифровых моделях рельефа. Река больше не существует в прежнем виде, однако её след продолжает считываться в ландшафте. Создание парка в таком месте может стать не искусственным сценарием благоустройства, а способом вернуть территории её подлинную идентичность.

Тюфелева роща показывает другую ситуацию: реальный ландшафт утрачен, но информационный слой продолжает существовать. Сосново-еловый лес был вырублен, однако связь места с историей сохранилась. Присваивая скверу историческое имя, мы не просто называем объект, а фиксируем память места и делаем её частью современного городского пространства.

В случае с оврагом в Ольгине ретроспективный анализ выявил динамику экзогенных процессов. Здесь актуальный природный процесс сам становится источником информации о территории: эрозия выступает своеобразной «летописью» её изменений. Если проект застройки и создания нового микрорайона усилит этот процесс, его игнорирование может привести к серьёзным последствиям.

Таким образом, ретроспективный анализ помогает при планировании и благоустройстве городских территорий: выявлять участки с активными экзогенными процессами, подбирать защитные мероприятия, выбирать растительный ассортимент, определять зоны с повышенным загрязнением или ограничениями для застройки, а также находить названия для новых объектов с опорой на историю места.

Включение ретроспективного анализа в комплексное исследование помогает создавать устойчивые системы, вписанные в существующий ландшафт и учитывающие физико-географические особенности территории, а также подчёркивать индивидуальность и отличительные черты объекта.

Главная ошибка при планировании развития территории без учёта её прошлого – проектирование против природы, а не вместе с ней. Город начинает бороться с подтоплениями, размывами и заболачиванием, не всегда учитывая, что эти проблемы могли возникнуть из-за перекрытых естественных русел.

Вторая ошибка – потеря идентичности. Территории становятся «ничьими» – без истории, без имени, без памяти. Это не только эстетическая, но и управленческая потеря: люди не привязываются к таким местам и не ухаживают за ними.

«Ретроспектива – это мост между тем, что природа уже умеет здесь делать, и тем, что человек хочет получить».

Мы обращаемся к прошлому не ради ностальгии. Мы ищем в нём готовые решения, отлаженные природными процессами, чтобы не проектировать заново то, что уже задано природой места. Это не только история, но и прикладная инженерия устойчивости.

The post Роль ретроспективного анализа при планировании территории first appeared on ЭКОУРБАНИСТ.

Слово редакции

Разговор о том, на каких основаниях может строиться современное ландшафтное проектирование, в «Экоурбанисте» продолжается. После статьиЕвгения Сапунова, поставившей в центр обсуждения ботаническую типологию растительных сообществ, мы обращаемся к тексту Виктора Матасова, который предлагает посмотреть на тот же круг вопросов через географическую традицию и отечественную школу ландшафтоведения.

Для редакции важно, что такой поворот разговора ведёт к более широкой теме: кто такой экоурбанист сегодня и на каком методологическом основании может строиться эта профессия.

Большое количество внутренних ссылок в этом материале оставлено намеренно: они показывают, что подобный, пусть и опосредованный, диалог между разными авторами и подходами на страницах «Экоурбаниста» ведётся уже давно.

Сейчас, как нам кажется, настало время придать этому разговору новую форму – не только продолжить сбор профессиональных мнений и вынести ключевые вопросы в формат открытого обсуждения, в том числе круглого стола, но и соотнести его с образовательной практикой, где профессиональный разговор о городской природе уже получает прикладное продолжение, а интерес к теоретико-методологическому основанию профессии, возможно, требует отдельной проработки.

Постановка проблемы: кто проектирует городскую природу

Экоурбанист – это специалист, способный удерживать в поле зрения природу и город, пространство и процесс, форму и функционирование, культурную память и экономическую эффективность

Статья Евгения Сапунова, опубликованная недавно в «Экоурбанисте», поднимает фундаментальный вопрос: на каком языке ландшафтный архитектор разговаривает с природой?

Автор убедительно показывает, что обращение к научной типологии растительных сообществ – к трудам Сукачёва, Лавренко, Смирновой – позволяет преодолеть зависимость от западных образцов и создать национальную школу ландшафтного дизайна.

Ботаническая традиция даёт архитектору не просто набор видов, а понимание структуры, динамики, физиономии сообществ. Это необходимый, но недостаточный шаг.

В самом названии профессии «ландшафтный архитектор» заложена идея конструирования окружающей среды. Работая с ландшафтом, мы вступаем в диалог с системой, которая обладает собственной пространственной организацией, собственными временными ритмами, собственными культурными смыслами.

Сводить этот диалог к подбору растений – значит обеднять его. Всё же «ландшафтный» не значит «фитоценотический».

В последние годы в профессиональном сообществе всё чаще звучит слово «экоурбанист». Иногда его используют как синоним ландшафтного архитектора, работающего в городе. Иногда – как обозначение новой специализации на стыке урбанистики и экологии.

Но за этим термином стоит более серьёзная задача: переопределить саму профессию, расширив её границы.

Экоурбанист – это не архитектор, который выучил несколько экологических терминов, и не эколог, который научился чертить в AutoCAD. Это специалист, способный удерживать в поле зрения природу и город, пространство и процесс, форму и функционирование, культурную память и экономическую эффективность.

Предлагаемый ниже текст – попытка добавить штрихи к той методологической базе, которая, на наш взгляд, необходима для формирования этой профессии. Мы сознательно ограничиваем себя одной – географической – традицией, оставляя за скобками, например, экономические и технологические измерения, которые должны быть развиты в следующих выступлениях.

Географическое ядро: отечественная школа ландшафтоведения

Если ботаника даёт архитектору язык для разговора с растительностью, то география даёт язык для разговора с пространством, а через него – и со временем, и с процессами. Российская школа ландшафтоведения, сложившаяся в XX веке, представляет собой уникальный методологический ресурс, который почти не востребован в проектной практике. Между тем именно в этой традиции накоплены ответы на ключевые вопросы: что такое ландшафт, как он устроен, как функционирует, как изменяется и как взаимодействует с человеком.

Ландшафт как система природных и культурных компонентов

Культурный ландшафт – это результат длительного взаимодействия человека и природы, и игнорировать этот исторический слой означает проектировать среду, лишённую корней

В работах отечественных географов природный ландшафт понимается как сложный природный комплекс, состоящий из взаимосвязанных компонентов и связей между ними через потоки вещества и энергии: геологического фундамента, рельефа, поверхностных и грунтовых вод, почв, растительного и животного мира, климата.

В этой системе нет главных и второстепенных элементов: изменение одного из них влечёт за собой трансформацию других.

Для проектировщика это означает, что нельзя ограничиваться работой с растениями и формами рельефа, не учитывая гидрологию, почвенные процессы и микроклиматические особенности.

Любая проектная интервенция, будь то создание пруда или посадка лесной куртины, встраивается в сложную сеть природных взаимосвязей и либо усиливает их, либо разрушает.

К этому природному измерению в более поздних работах добавляется измерение культурное. Ландшафт предстаёт не только как природное тело, но и как текст, запечатлевший историю освоения, хозяйственные практики, символические значения. Культурный ландшафт – это результат длительного взаимодействия человека и природы, и игнорировать этот исторический слой означает проектировать среду, лишённую корней. Поэтому природный и культурный ландшафт часто рассматривают как «систему зеркал» в культурно-географической традиции или через принцип «ландшафтной индикации» в природно-географической – как способ описания всех остальных компонентов по одному из них.

Морфология ландшафта: рисунок территории

Проектируя парк или набережную, архитектор должен уметь читать этот рисунок, понимать логику его формирования, а затем – если необходимо – усиливать или корректировать его, но не стирать

Любой ландшафт обладает внутренней структурой. В работах Н. А. Солнцева разработана иерархия морфологических единиц ландшафта: местности, урочища, подурочища, фации. Ключевое значение для проектирования имеет понятие урочища – крупной морфологической части ландшафта, обособленной благодаря особенностям рельефа. Речная долина, балка, водораздельное плато – каждое урочище обладает собственным микроклиматом, собственными почвами, собственным растительным покровом. И когда мы говорим о растительности природной зоны, мы говорим прежде всего о плакорных позициях в рельефе, но при этом не стоит забывать и о других элементах катены.

Сочетание доминантных и субдоминантных урочищ создаёт то, что называют ландшафтным рисунком – устойчивую пространственную структуру, определяющую узнаваемый облик местности.

В работах А. С. Викторова дана математическая интерпретация формирования рисунка ландшафта как вероятностного процесса. На её основе возможно моделирование развития процессов эрозии, суффозии, термокарста и других явлений, что позволяет, например, анализировать риски прокладки линейных сооружений. Проектируя парк или набережную, архитектор должен уметь читать этот рисунок, понимать логику его формирования, а затем – если необходимо – усиливать или корректировать его, но не стирать.

Проблема многих современных проектов благоустройства состоит в том, что они игнорируют существующие мезоформы рельефа, превращая территорию в гладкую поверхность с искусственными холмиками, лишённую пространственной логики.

Такой подход не имеет ничего общего с работой с ландшафтом; это лепка из грунта, которая подчиняется исключительно композиционным представлениям автора, не учитывающим природную реальность.

Полимасштабность и иерархия: от каркаса к элементу

Ландшафт существует на разных масштабных уровнях, и профессиональная оптика должна быть способна переключаться между ними

В классическом ландшафтоведении был сформулирован принцип полимасштабности и иерархичности для описания влияния различных по пространственно-временному масштабу явлений. Во второй половине XX века классиком советского ландшафтоведения Владимиром Александровичем Николаевым была разработана классификация ландшафтов, отражающая различные принципы выделения геосистем на разных пространственных уровнях.

При исследовании территории на любом уровне часто говорят о «правиле триады». Частью какой более крупной системы является изучаемая территория и из каких подсистем она состоит? Этот вопрос связан и с тем, какие факторы пространственной дифференциации являются ведущими для того или иного уровня иерархии.

Для проектной практики этот принцип означает необходимость рассматривать каждое решение как минимум в трёх масштабах:

1. макро (региональный каркас, экологические коридоры, водосборные бассейны);
2. мезо (объектный уровень – парк, сквер, набережная);
3. микро (элементный – роща, пруд, группа деревьев, дренажная система).

Ни одно из этих измерений не может быть проигнорировано.

Проектирование парка без понимания его роли в экологическом каркасе города превращает объект в изолированную декорацию. Проектирование без внимания к микро-деталям – к взаимодействию растений с рельефом, к распределению влаги, к сезонным ритмам – оборачивается дорогостоящими ошибками в эксплуатации.

Экоурбанист должен уметь поднимать взгляд от элемента к каркасу и опускать взгляд – от каркаса к элементу.

Функционирование ландшафта: потоки вещества и энергии

Статичный взгляд на ландшафт – главное препятствие на пути к устойчивому проектированию

Природа не знает застывших картин; она существует как непрерывный процесс, как обмен веществом и энергией между компонентами.

В работах отечественных географов (М. А. Глазовская, К. Н. Дьяконов, И. И. Мамай, Н. Л. Беручашвили и др.) разработаны представления о динамике и функционировании ландшафта: суточные и сезонные ритмы, многолетние флуктуации, сукцессионные смены. Геохимия ландшафта описывает миграцию химических элементов по элементарным ландшафтам: с водоразделов вниз по склонам, в аккумулятивные позиции. Геофизика ландшафта даёт количественные параметры радиационного баланса, турбулентного обмена, влагооборота.

Для проектировщика это означает, что создаваемый объект должен рассматриваться не как готовая форма, а как процесс, задающий определённый сценарий развития:

• Как будет меняться водный режим при изменении покрытий? Как перераспределится сток?
• Как повлияет посадка деревьев на ветровой режим?
• Как будет стареть и обновляться растительность через 10, 20, 50 лет?

Ответы на эти вопросы требуют не только художественного вкуса, но и понимания физики, химии, гидрологии, почвоведения.

Сегодня существует довольно широкий спектр моделей и программ, позволяющих проводить сценарный анализ дальнейшей жизни проекта.

О чём этот текст сознательно не говорит: приглашение к другим дисциплинам

Ландшафт, особенно в городской среде, не сводится к природному телу: он одновременно является экономическим ресурсом, объектом управления, зоной конфликта интересов, полем для технологических инноваций

По сути, мы привели здесь только описание нескольких ключевых принципов ландшафтной теории: представление о компонентной структуре, связях между компонентами через функциональные вертикальные потоки вещества и энергии, иерархичность и полимасштабность ландшафтов, их пространственную морфологическую структуру и связь между ними через латеральные потоки, хроноорганизацию ландшафтов. Мы мало поговорили о природно-антропогенных и культурных ландшафтах.

Описанная выше методологическая рамка – географическая – даёт экоурбанисту язык для работы с пространством, временем и природными процессами. Но ландшафт, особенно в городской среде, не сводится к природному телу.

Он одновременно является экономическим ресурсом, объектом управления, зоной конфликта интересов, полем для технологических инноваций.

В этом тексте мы сознательно оставляем за скобками другие важные измерения, каждое из которых требует отдельного разговора.

Социально-экономическое измерение

Ландшафт в городе – это не только экосистема, но и социально-экономическая система

Исследования социального метаболизма, развиваемые в рамках экологической экономики, показывают, как город обменивается веществом и энергией с окружающей средой, и зелёная инфраструктура играет в этом обмене существенную роль.

Концепция социально-экологических систем, разработанная Элинор Остром, учит нас, что устойчивость общих ресурсов – парков, водоёмов, зелёных насаждений – зависит от институциональных условий, правил доступа и способности сообществ к самоорганизации.

Методы оценки экосистемных услуг позволяют перевести экологические блага в экономические показатели: снижение ливневого стока, фильтрация воздуха, рекреационная ценность, повышение стоимости недвижимости. Эти косвенные эффекты могут и должны быть посчитаны – не для того, чтобы подменить экологическую ценность экономической, а чтобы дать девелоперам и муниципалитетам аргументы для инвестиций в зелёную инфраструктуру, показать возврат инвестиций через капитализацию проектов, сделать устойчивость экономически рациональной.

Экоурбанист, владеющий этим языком, способен говорить с заказчиком на понятном ему языке выгод и рисков, не уступая при этом в экологической ответственности. Но этот язык пока почти не проникает в образование ландшафтных архитекторов, оставаясь уделом узких специалистов.

При таком подходе городская водно-зелёная инфраструктура будет описываться в рамках представлений о социально-экологической системе, для описания которой нужно пройти несколько типичных шагов.

Первый шаг:

1. выявление и приоритизация проблем (спроса на ЭУ);
2. выявление заинтересованных сторон, их мотиваций и целей;
3. анализ документов и управленческих практик.

Второй шаг:

1. оценка рекреационного использования и антропогенного пресса;
2. анализ технологических процессов содержания и ухода;
3. экономическая оценка затрат на создание ГЗИ.

Третий шаг:

1. классификация типов и инвентаризация основных элементов ГЗИ;
2. описание текущего состояния компонентов ГЗИ;
3. анализ потоков вещества и энергии с учётом процессов ухода.

Четвёртый шаг:

1. выбор индикаторов экосистемных услуг;
2. биофизическая оценка объёмов ЭУ;
3. экономическая оценка ЭУ.

Технологическое измерение: цифровой двойник и природа 4.0

Мы вступаем в эпоху, когда ландшафт становится ещё и цифровым

Социально-экологическая система превращается в социо-эколого-технологическую, и это требует от проектировщика новых компетенций.

Цифровые двойники позволяют моделировать парк или набережную задолго до начала строительства. Прогоняя несколько вариантов, можно оценить гидрологический режим при разных типах покрытий, динамику роста и старения растительности, распределение потоков посетителей. Инструменты на базе GIS, BIM и специализированных платформ, например цифрового двойника Москвы, существуют, но почти не используются в отечественной практике проектирования парков.

Концепция «Природа 4.0» фиксирует переход: природа перестаёт быть пассивным объектом и становится активным участником городской системы, оснащённым датчиками, системами обратной связи и автоматикой.

Умный парк – это не только «умные» лавочки, но и:

• системы автоматического полива, реагирующие на влажность почвы и прогноз погоды;
• датчики состояния растений, сигнализирующие о болезнях;
• приложения для садовников, подсказывающие, какой участок требует внимания;
• мониторинг посещаемости, шума, микроклимата в реальном времени.

Эти данные создают петлю обратной связи между проектировщиком, управляющей компанией и экосистемой, позволяя учиться на том, как живёт созданный ландшафт.

Дистанционное зондирование, лидарная съёмка, ГИС-технологии прочно вошли в предпроектный анализ. BIM постепенно переходит от зданий к территориям. Искусственный интеллект начинает помогать в подборе ассортимента растений, оптимизации дренажных систем, прогнозировании экосистемных услуг.

Экоурбанист не обязан становиться программистом, но он должен понимать логику цифрового моделирования, уметь формулировать задачу для разработчиков, интегрировать технические решения в художественную концепцию.

Культурно-антропологическое измерение

За рамками этого текста остался и круг вопросов, связанных с восприятием ландшафта горожанами, с локальной идентичностью, с практиками повседневности.

Как парк становится «своим» для разных групп жителей? Какие смыслы вкладывают люди в деревья, пруды, скамейки? Как проектируемая среда взаимодействует с неформальными практиками?

Эти вопросы лежат в поле социальной антропологии, городской социологии, культурной географии, и без их учёта даже самый экологически совершенный проект рискует остаться чуждым тем, для кого он создаётся.

Вместо заключения: к консорциуму дисциплин

Экоурбанист будущего – это специалист, способный выстраивать коммуникацию между разными профессиональными традициями, переводить с языка геохимии на язык экономики, с языка социальной антропологии на язык проектной графики

Статья Евгения Сапунова стала первым шагом в дискуссии о том, на каких основаниях должна строиться национальная школа ландшафтного проектирования.

Предложенный нами текст – попытка расширить этот взгляд за счёт географической традиции и показать, что ландшафтный архитектор, работающий в городе, должен владеть не только геоботаникой, но и морфологией ландшафта, пониманием полимасштабности, знанием динамических процессов.

Но ни ботаническая, ни географическая оптика не являются полными. Мы сознательно оставили за скобками экономические, технологические и социально-антропологические измерения, потому что каждый из них требует самостоятельной методологической проработки.

Мы приглашаем к диалогу экономистов, социологов, специалистов по городскому управлению, геоинформатиков – всех, кто может предложить свой язык описания городской природы.

Наша цель – не создать единую «теорию всего», а сформировать пространство, в котором разные дисциплины могут встретиться, обменяться инструментами и выработать общий понятийный базис

Это значит, с одной стороны, что раздел «Библиотека Экоурбаниста» с теоретико-методологическими наработками явно нужен сообществу наряду с такого рода образовательными программами, а не только с инструментарием и практическими навыками.

С другой стороны, экоурбанист будущего – это не универсальный солдат, владеющий всеми знаниями одновременно. Это специалист, способный выстраивать коммуникацию между разными профессиональными традициями, переводить с языка геохимии на язык экономики, с языка социальной антропологии на язык проектной графики.

Мы предлагаем продолжить дискуссию в рамках серии круглых столов, один из которых стоит посвятить образовательным вызовам:

• Как готовить специалистов, способных работать на стыке ботаники, географии, экономики и технологий?
• Какие дисциплины должны войти в базовые учебные планы?
• Как выстроить практику, чтобы выпускники не только знали теорию, но и умели применять её в реальных проектах?

На каком методологическом основании, по-вашему, должна строиться современная профессия экоурбаниста?

Мы готовы продолжить этот разговор в формате серии публикаций и будем рады откликам, возражениям и новым текстам – прежде всего из тех профессиональных областей, чьи подходы и языки пока не были подробно представлены в материалах, открывших эту дискуссию.

The post Ландшафт как географическое явление: к переопределению профессии экоурбаниста first appeared on ЭКОУРБАНИСТ.

Зелёные крыши являются важной составляющей экологии современных городов, особенно для Москвы. Актуальность определяется ростом плотности застройки и сокращением свободных земельных ресурсов в мегаполисах, что приводит к дефициту озеленённых территорий и негативно влияет на экологию и качество жизни. Поэтому эксплуатируемые кровли становятся важным резервом для создания рекреационных зон.

Особый интерес вызывают стилобатные крыши, приобретающие особую значимость как практически единственный резерв для создания качественных озеленённых пространств. Традиционные подходы к благоустройству дворовых территорий в таких условиях часто оказываются несостоятельными – свободные земельные участки либо полностью отсутствуют, либо настолько малы, что не могут обеспечить необходимый уровень комфорта для жителей. Именно в этой ситуации стилобатные конструкции становятся важными элементами городского планирования, позволяя буквально «приподнять» часть ландшафта над землёй.

Столичная специфика

Развитие стилобатной урбанистики особенно характерно для Москвы, где исторически сложившаяся радиально-кольцевая структура города в сочетании с современными темпами строительства приводит к критической нехватке наземных территорий для озеленения. При подобной плотности застройки важен каждый квадратный метр земли, а вертикальное развитие городской среды становится не прихотью, а необходимостью. Стилобаты в этой ситуации выполняют двойную функцию – с одной стороны, они являются технической необходимостью для высотного строительства, а с другой – представляют собой уникальную платформу для создания полноценных рекреационных зон.

Международный контекст

Современная урбанистика демонстрирует яркие примеры повсеместного использования стилобатных дворов во многих странах, где плотность застройки и ограниченность земельных ресурсов сделали такие решения нормой, – это Сингапур, Япония, Китай, Южная Корея, США. В Сингапуре стилобатные платформы формируют многоуровневые озеленённые террасы, интегрированные в жилые и коммерческие комплексы. В Японии стилобаты трансформируются в сложные общественные пространства, объединяющие рекреационные зоны, торговые площадки и культурные объекты. Китай, в свою очередь, демонстрирует беспрецедентный масштаб, создавая стилобатные дворы, сопоставимые по площади с традиционными парками. Таким образом, опыт ведущих стран подтверждает, что стилобатные решения не только компенсируют нехватку земли, но и повышают качество городской среды.

Как показывает проект жилого комплекса «СЛАВА», российская практика только начинает осваивать этот потенциал, имея возможность учесть международный опыт. Стилобатное озеленение – это не временная мода, а устойчивый тренд, который будет только усиливаться по мере роста плотности застройки в крупных городах России.

Характеристики ЖК «СЛАВА»

Многофункциональный комплекс «СЛАВА» расположен в Москве на Ленинградском проспекте, находится в процессе строительства. Здания жилого комплекса состоят из 36 этажей; примерное количество жителей – 3 885 человек (1 295 квартир) на четыре башни.

Градостроительная ситуация в районе расположения жилого комплекса «СЛАВА» характеризуется высокой плотностью застройки и ограниченными возможностями для создания традиционных зелёных зон. Проект благоустройства кровли стилобата предлагает компенсировать дефицит общественных пространств за счёт рационального использования крыш. Однако основная сложность заключается в инсоляционном режиме: из-за близости высотных зданий значительная часть территории находится в тени. Для решения этой проблемы был проведён детальный анализ освещённости с использованием 3D-моделирования, что позволило выделить участки с минимальным солнечным светом и разработать адаптивный ассортимент растений.

Проект жилого комплекса включает: подземный паркинг; на первом уровне – небольшие сады, кинотеатр, места для встреч и отдыха, кафе, рестораны, магазины, спортивный центр и даже выставочное пространство. В окружении объекта расположены современные сервисы, где сосредоточены музеи и театры, кофейни, барбершопы и салоны красоты. На втором уровне располагается стилобат, на кровле которого находится приватный двор-сад площадью около 7 690 кв. м, рассчитанный на 10 % жителей жилого комплекса (389 человек).

Территориальная идентичность

Проект благоустройства эксплуатируемой кровли стилобата ЖК «СЛАВА» получил название «Тишина между тактами», то есть пауза в ритме города. Концептуальной основой проекта стала история места: с 1924 по 2006 год на месте жилого комплекса располагался завод «Слава» – крупное производство наручных, настенных и уличных часов. Это было место, создававшее время. В исходном проекте идея времени отображается в линиях зданий и золотом цвете. Проект «Тишина между тактами» развивает тему времени как символа движения и изменений, а также подстраивается под уже разработанные объекты, дополняя жилой комплекс теми зонами, которые ранее не были предусмотрены.

Функциональное зонирование учитывает высокую численность населения комплекса. Проект формирует пространство, способное удовлетворить разнообразные потребности жителей: отдых, йога, культурный досуг и экологическое просвещение. Пространство продумано таким образом, чтобы обеспечить гармоничное сосуществование различных зон и создать комфортные условия для всех категорий пользователей.

Тихая зона

По функциональному зонированию стилобат можно разделить на несколько частей. Зона тихого отдыха состоит из нескольких подзон с учётом расчёта на определённое количество человек.

Центральная зона

Озеленённый участок с включением трёх площадок для тихого отдыха. Это тематический участок, так как на каждой площадке установлена скульптура: на первой с севера – скульптура «Детство», где изображена дружба маленькой девочки и мальчика; на второй – «Юность» (уже молодая счастливая пара); на третьей – «Зрелость», с любящими друг друга пожилыми людьми.

Эта скульптурная композиция демонстрирует линейность времени через три ключевых этапа человеческой жизни, подчёркивая цикличность отношений и неизбежность изменений.

• Дети (мальчик и девочка) символизируют начало, чистоту и неосознанную дружбу. Их позы динамичны (обнимают друг друга в разговоре) – акцент на движении времени вперёд.

• Молодая пара – юность, романтика и страсть. Композиция статична – пауза в потоке времени, а близость фигур обозначает расцвет чувств.

• Пожилые люди – финал цикла: мудрость, усталость, принятие. Позы замкнуты (смотрят вдаль) – замедление времени; морщины – физическое угасание, но духовная близость.

Все фигуры выполнены в одной технике, но с возрастными изменениями фактуры. Скульптуры расположены в линейной последовательности (детство → юность → зрелость), что заставляет зрителя задуматься о быстротечности жизни, но также о непрерывности человеческих связей. Дружба детей перерастает в любовь, а затем в тихую привязанность старости, показывая, что время меняет формы, но не суть отношений.

По периметру расположены скамьи с контейнерным озеленением (перистощетинник лисохвостный Pennisetum alopecuroides (L.) Spreng.). В «зелёной зоне» представлена живая изгородь из кизильника блестящего (Cotoneaster lucidus Schltdl), который ограничивает куртины из свидины белой (Swida alba (L.) Opiz) и чубушника венечного (Philadelphus coronarius L.), а также рядовую посадку из ирги Ламарка (Amelanchier × lamarckii F.G. Schroed.). У площадок расположен цветник свободной формы. Подзона рассчитана на большие группы.

Смотровая площадка

Смотровая площадка располагается на 68 см выше, чем центральная часть. Круговые скамьи с клёнами гиннала (Acer ginnala Maxim. ex Rupr.) органично вписаны в пространство, не нарушая панорамного вида. Их замкнутая форма, напоминающая циферблат, символизирует бег времени.

Тихий «закрытый» отдых

Расположен южнее смотровой площадки и разделён на небольшие «островки», рассчитанные на малые и средние группы. Это зоны разной площади со скамьями, в которые включено контейнерное озеленение (барвинок малый Vinca minor L. и кизильник блестящий Cotoneaster lucidus Schltdl). В самой же «зелёной зоне» расположены стриженная свидина белая (Swida alba (L.) Opiz), клён гиннала (Acer ginnala Maxim. ex Rupr.) и спирея японская (Spiraea japonica L. f.).

Пространство тихого «закрытого» отдыха – словно остановленное время. Уголки для уединения, разделённые перегородками, создают ощущение камерности, будто каждый сидит в своём собственном часовом поясе. Здесь можно замедлиться, выпасть из потока суеты и побыть наедине с мыслями – минута превращается в вечность.

Круглые площадки

Круглые площадки на северо-западной части проектируемого объекта рассчитаны для всех групп, так как имеют разную площадь. В ассортимент данной территории вошла «история» из двух подзон: на одной половине – ассортимент из центральной части, а на второй – из тихой «закрытой».

Каждая площадка – как замкнутый цикл, где круговая скамья очерчивает границу. Посетители, сидящие по периметру, становятся частью этого круговорота – будто стрелки на циферблате. Большое количество таких площадок создаёт ощущение ритмичности, усиливая ассоциацию с отсчётом времени. Площадки имеют разные размеры, что символизирует часы, минуты, секунды.

Общественные зоны

У входов в жилые дома расположены следующие зоны: на севере – площадка для йоги с тематическим оборудованием; на юге – коворкинг со столами и сиденьями, где можно поработать на открытом воздухе и перекусить, взяв еду из дома или кафе. Площадки закрыты от улицы посадками из живой изгороди (кизильник блестящий Cotoneaster lucidus Schltdl) и куртин из свидины белой (Swida alba (L.) Opiz) и чубушника венечного (Philadelphus coronarius L.). Также зоны окружены неглубокими водоёмами, где едва заметно движение воды. Это создаёт ощущение тягучего времени, погружая зрителя в состояние умиротворения и спокойствия.

Отдельное место в проекте занимает «экозона» – просторная прямоугольная площадка с рельсами, по которым можно перемещать контейнеры с растениями. Передвижные столы и скамьи в данной зоне можно легко переставлять по площадке, что позволяет изменять конфигурацию пространства. Основная идея заключается в экологическом просвещении: жители могут высаживать любые растения, подписывать их и ими обмениваться. «Вагонетки», перемещающиеся по рельсам, символизируют линейное течение времени – от прошлого к будущему, а растения в них – как этапы жизни. Площадка окружена рядовыми посадками из клёна гиннала (Acer ginnala Maxim. ex Rupr.), живой изгородью (кизильник блестящий Cotoneaster lucidus Schltdl) и цветником свободной формы по краю.

Также была разработана детская зона – площадка, где тема времени отражается следующим образом: дети знакомятся с самыми быстрыми и медленными животными мира – это гепард, лев, африканский страус, дельфин-афалина, ленивец, улитка и гигантская черепаха. У каждого животного установлена табличка с информацией и интересными фактами. На детской площадке также имеются искусственные деревья, геопластика, горка, песочница, игровая лодка, качели, небольшой домик. Резиновое покрытие имитирует то воду, то сушу, создавая ощущение путешествия по разным мирам.

Рядом с детской площадкой возвышается амфитеатр, где родители могут присматривать за своими детьми. На данной площадке располагается контейнерное озеленение (барвинок малый Vinca minor L.), а рядовая посадка из спиреи японской (Spiraea japonica L. f.) ограничивает амфитеатр от детской площадки, но так, чтобы не перекрывать обзор. По периметру амфитеатра (полукругом) располагаются деревянные столбы для вертикального озеленения из винограда девичьего пятилисточкового (Parthenocissus quinquefolia (L.) Planch.).

Зелёная зона

За амфитеатром располагается «зелёная зона» с рядовыми посадками из клёна гиннала (Acer ginnala), где живая изгородь (кизильник блестящий Cotoneaster lucidus Schltdl) повторяет полукруг.

Также на западе и востоке проектируемой территории расположены лесные сады – посадки свободной формы, имитирующие лес. В ассортимент входят: можжевельник обыкновенный Hibernica (Juniperus communis L.), можжевельник горизонтальный (Juniperus horizontalis Moench), сосна горная (Pinus mugo Turra), рябинник рябинолистный (Sorbaria sorbifolia (L.) A. Braun), кочедыжник женский (Athyrium filix-femina (L.) Roth). Перечисленные хвойные виды – вне времени, они не подвержены изменениям.

Информационная зона представлена стендом свободной текучей формы из металла золотого цвета, имитирующим расплавленные часы. Он соединяет пять зелёных частей, на которых лучами посажена живая изгородь (кизильник блестящий Cotoneaster lucidus Schltdl), а свободное пространство занимают злаки.

Таким образом, было разработано многофункциональное пространство, в котором сочетается как тихий, так и активный отдых. Благодаря гибкой системе зонирования, позволяющей одновременно проводить разные по характеру мероприятия, стилобат превратился в полноценное общественное пространство, где каждый житель может найти занятие по душе.

Важнейшей частью проекта стал подбор растительного ассортимента, адаптированного к условиям Москвы и специфике затенённого стилобата. Основной акцент сделан на теневыносливые виды, которые способны развиваться при минимальной инсоляции. Ассортимент растений подобран с учётом их морозостойкости, низких требований к уходу и соответствия климатическим условиям Москвы.

Проект благоустройства эксплуатируемой кровли стилобата показывает практическую возможность решения актуальных задач современного градостроительства. Разработанные решения подтверждают, что даже при ограниченной площади и сложном микроклимате возможно создание комфортной и функциональной среды. Решения по компенсации инсоляции, продуманный растительный ассортимент и многофункциональное зонирование формируют устойчивую систему, где архитектура органично сочетается с природными элементами.

The post «Тишина между тактами»: эксплуатируемая кровля стилобата как искусственный парк в ЖК «СЛАВА» first appeared on ЭКОУРБАНИСТ.

Контекст и предпроектный анализ

Одной из важных проблем современного проектирования является актуализация методов формирования жилой среды. Меняются культурный контекст, требования к комфорту, технические и инженерные условия повседневной жизни. Всё это требует новых подходов к созданию жилых комплексов и формированию устойчивой жилой застройки.

В статье представлен опыт проектирования жилого комплекса «Цветок жизни» и результаты решения концептуальных задач: формирования нового типа жилой единицы, разработки и применения в проекте принципов «зелёной» и энергоэффективной среды, использованных при проектировании жилой зоны города Варанаси.

Современное домостроение в Индии направлено на внедрение инновационных подходов к проектированию жилья. В ходе анализа были определены следующие ориентиры:

• индустриальная реализуемость проектного решения (использование в проекте сборных элементов, массово производимых строительной отраслью Индии);
• экономия энергоресурсов (различные методы повышения энергоэффективности при эксплуатации объектов);
• формирование качественной и комфортной пространственной среды.

Для проектирования была предоставлена территория в Варанаси – древнейшем городе Индии на берегу реки Варуна, ограниченная улицами Ривер и Риверсайд. Анализ территории показал наличие ровного рельефа, удобных транспортных коммуникаций, недостаточность рекреационного озеленения в прилегающих селитебных зонах и отсутствие благоустроенных зон отдыха.

Проведённый анализ территории и условий проектирования стал основой для формирования концепции жилого комплекса.

Концепция и ключевые принципы

Стратегия проектирования была направлена на формирование нового типа жилой единицы, сочетающей национальный архитектурный колорит, демографические и культурные особенности, «зелёные» технологии и инновационные энергоэффективные решения.

Новизна проектного решения, поясняют авторы, состоит в разработке целостной стратегии проектирования жилья, интегрирующей комплекс принципов: транслирование в архитектуре национального колорита (в противовес существующей безликой коробчатой застройке), демографические и культурные особенности (учёт в планировке аспектов традиционного индийского социума, который сегодня представлен только в индивидуальных домах, а в многоквартирных домах не выражен), «зелёные» технологии и инновации в области энергоэффективности. Несмотря на то что «зелёные» технологии и энергоэффективные инновации активно обсуждаются в индийском зодчестве, в практике проектирования жилых комплексов таких решений недостаточно.

В процессе анализа мирового опыта и современных трендов развития жилой инфраструктуры были сформулированы ключевые принципы проекта:

• сохранение традиционного национального колорита;
• знаковость образа;
• экономическая рациональность;
• проницаемость территории;
• энергоэффективность;
• экологичность;
• эстетичность среды.

Архитектурно-пространственная структура комплекса

Форма зданий подчёркивает связь урбанизированных и природных объектов. Насыщенность «зелёных» решений позволяет комплексу стать частью природной экосистемы. Подобный подход к интеграции архитектуры и природной структуры городской среды ранее рассматривался в материале Алексея Саянова «Орбита Сириуса»: проектирование водно-зелёной инфраструктуры.

Образ, представленный в виде природосообразной древовидной структуры, отражает смысл проекта – сохранение живой среды.

Основой проектного решения стала многофункциональность. Жилые функции дополнены объектами общественного обслуживания – магазинами, учреждениями начального образования, многоуровневой подземной парковкой. Все элементы интегрированы в структуру пешеходных озеленённых платформ.

Каждая квартира включает приватные озеленённые террасы. В общедомовой структуре сформированы внутренние «зелёные» атриумы, эксплуатируемые кровли и общественные пространства.

Дендрологический состав сформирован из растений региона проектирования, способных адаптироваться к урбанизированной среде. Озеленение включает придомовые растения, насаждения для террас, а также элементы вертикального озеленения. Проект учитывает потребности различных групп населения, поэтому планировочные решения отличаются разнообразием, гибкостью и высокой степенью адаптивности.

Рекреационная зона комплекса представлена благоустроенной набережной, выполненной в виде традиционных для Варанаси каменных ступенчатых террас.

Экологические и энергоэффективные решения

Особое внимание в проекте уделено снижению энергопотребления и формированию экологически устойчивой среды.

Для повышения энергоэффективности предусмотрены:

• использование облицовочных светоотражающих материалов, снижающих нагрев поверхностей стен;
• применение бесцветных селективных стекол;
• организация внутреннего освещения с использованием светодиодных ламп;
• наружное освещение на солнечных батареях;
• внедрение лифтов, соответствующих современным энергосберегающим стандартам;
• высокая степень озеленённости зданий и территории.

Многоуровневая система озеленения – на террасах, стенах и платформах – обеспечила 70 % территории зелёными насаждениями, что повысило экологические и эстетические показатели комплекса и обеспечило комфортную среду для проживания и отдыха. Показатель рассчитывался как соотношение общей площади территории и суммарной площади озеленённых горизонтальных и крупных блоков вертикальных поверхностей.

Применённые решения позволили снизить энергопотребление комплекса на 37 %. Расчёт проводился на основе сопоставления традиционного для Индии энергопотребления жилого комплекса (освещение, горячее водоснабжение, системы охлаждения, лифтовые механизмы) с пересчитанными показателями, полученными после внедрения предложенных инженерных решений.

Результаты и потенциал адаптации

В результате разработки мастер-плана создана единая композиционная структура, объединяющая жилые единицы и допускающая дальнейшее развитие территории.

«Зелёные» решения способствовали снижению нагрева стен, кровель и поверхности земли, уменьшению негативного экологического воздействия урбанизации и сокращению углеродного следа. Пространственная среда обладает улучшенными микроклиматическими и эстетическими характеристиками.

Предложенные проектные решения потенциально применимы для южных регионов России при учёте климатических и нормативных особенностей. Степень их адаптации различна:

• отражение в архитектуре национального колорита требует адаптации посредством использования в оформлении фасадов декоративных элементов, характерных для конкретного региона проектирования; возможна также трансформация общей архитектурной формы – благодаря модульной структуре это легкореализуемо;
• инновации в области энергоэффективности полностью подходят для внедрения;
• «зелёные» технологии требуют адаптации в части изменения дендросостава на местные районированные виды растений со схожими экологическими характеристиками;
• включение демографических и культурных особенностей в зонирование квартир может быть применено с незначительными изменениями, поскольку в проекте предусмотрены разнообразные планировочные варианты для различных социальных групп.

Важно сохранить просторные квартиры с расширенной общей зоной, ориентированные на проживание больших семей, так как подобных планировок часто не хватает российским жилым комплексам, ориентированным преимущественно на проживание одиночек.

The post «Цветок жизни»: зелёная модель жилого комплекса для Варанаси first appeared on ЭКОУРБАНИСТ.